Жрец Хаоса. Книга ХVII - М. Борзых

имело вполне узнаваемый. Живая Тьма, под свои нужды с лёгкостью отращивающая себе конечности и по недоразумению сейчас повторяющая лишь контуры человеческого тела Карагёз-хатун, но при этом абсолютно не имеющая лица. Это существо уже подобралось к грудине брата и ювелирным надрезом вскрывало её, от чего тот бился в конвульсиях.

— Алиса, нет! Я умоляю тебя, — упала на колени Махримах. — Мы отпустим тебя, мы забудем всё, что было! Мы дадим любой выкуп, любую виру заплатим! Не убивай его! Я помогу тебе выйти из клинча с Тьмой. Я архимаг, я удержу тебя от этого безумия!

Михримах говорила и сама не верила в свои слова. Слишком далеко шагнула в ненависть и боль Карагёз-хатун, она же Алиса Тенишева, привезённая стараниями брата в Топкапы. Судя по состоянию тела несостоявшейся наложницы, брат не просто заигрался. Брат сорвался. Ожидая покорности, он даже не предполагал встретить кого-то морально сильнее его самого.

Но что султанше оставалось в этом случае сделать? Её просьба имела под собой несколько оснований: та самая сестринская любовь, пусть отравленная полувековым совместным сожительством, и вполне трезвый государственный расчёт. Убей сейчас Тенишева брата, и откат так ударит по Михримах, что некому будет защитить Топкапы и столицу от вырвавшихся на волю питомцев брата. А потеряв всякий поводок, они устроят такое, что династия Баязедов попросту может перестать существовать вместе со Стамбулом.

Одно из щупалец Тьмы с лёгкостью пробило все щиты Михримах, воткнулось в её магическое средоточие и принялось располагаться там, будто у себя дома. Второе с той же лёгкостью забралось в мысли султанши, перебирая воспоминания. И, будто бы определившись для себя с выводами, спустя несколько мгновений существо, некогда бывшее Тенишевой, произнесло:

— Он — тупиковая ветвь. Деградирующая. Ты — нет. Даже его яд не смог до конца разъесть твоё нутро. Он забыл, поцелуем какой силы был отмечен. Он презрел и перешагнул пороги дозволенного. Когда мужчины мнят о себе больше, чем они есть на самом деле, женщинам приходится исправлять их досадные ошибки.

— Алиса, нет! — взмолилась Михримах, так и не встав с колен. — Во имя Тьмы! В этом крыле женщины, дети, они беззащитны! Убив его, ты выпустишь на свободу такую силу, которой будут безразличны твои мотивы, твоё мировоззрение и причины твоей мести! Они поглотят столицу, превратят её в кровавое месиво! Погибнут сотни и тысячи невинных!

Существо склонилось над Михримах и, как показалось султанше, улыбнулось. Горячие капли крови с обезображенного тела одержимой капали султанше на лицо, возвращая к неприглядной реальности:

— Была бы я Алисой — твои слова, возможно, и стоили бы времени, на них потраченного. Но я не Алиса. Мне плевать, какую цену заплатит эта столица за самонадеянность одного идиота. Он сам притащил этих тварей к порогу собственного дома — и получит закономерную расплату. Отравленная его ядом ветвь Баязедов перестанет этой ночью существовать. И если кто-то останется жив на руинах этого города, то он должен осознать, что за игры с Тьмой всегда расплачиваются кровью. Весь род.

Следующим ударом существо вскрыло грудину Баязеда и попросту вырвало из него магическое средоточие, повесив себе на нитку теневой магии, словно подвеску на цепочку.

— Сувенир на память! — безумно расхохоталась Тьма.

Саму же Михримах скрутило дичайшей болью. Падая на пол и пытаясь наживо срастить часть своей личности, только что потерявшей близнеца и чувствовавшей его буквально как часть себя, Михримах показалось, что она увидела чёрный клубочек шерсти с малахитовыми глазами, смотрящий на неё с испугом.

Всё, что она смогла прошептать, прежде чем упасть в беспамятство:

— Беги…

* * *

То, что во дворце что-то случилось, я понял далеко не сразу. В самое тяжёлое, предрассветное время, когда даже ночные хищники затихают, а стража бодрится, но всё равно от усталости клюет носом, мои химеры начали отмечать метания и непонятные крики. За стенами дворца по-прежнему бушевал декабрьский шторм, но теперь к завываниям ветра и хлестанию дождя примешивались иные звуки: отдалённый грохот, звон оружия, чьи-то истошные вопли.

Сперва Бурку показал, как встрепенулась султанша. Только что игравшая с ним и улыбавшаяся, она вдруг замерла, и её лицо озарилось сперва недоумением, затем страхом, а после решимостью. Она погладила Бурку напоследок дрожащей рукой и растворилась в Тьме, даже не накинув верхнего платья, буркнув что-то про непутёвого брата. Тут же ещё один котёнок из покоев Баязеда показал, куда явилась султанша — выругалась, не обнаружив там брата, и вновь исчезла во Тьме.

Но даже эти метания Михримах ни в какое сравнение не шли с тем, что показала одна из химер, отправившаяся в самый дальний конец женской половины дворца в поисках Алисы.

Примерно поняв структуру расположения покоев, я подумал, что девица могла быть припрятана где-нибудь на стыке с помещениями другого назначения. И судя по тому, что видел котёнок, за полумесяцем дворца начинались казармы янычар. Вот там сейчас происходило нечто невообразимое.

Охрану одного из таких корпусов попросту снесло плетью Тьмы. Массивная дубовая дверь, окованная железом, вылетела наружу, сорванная с петель, и следом за ней — волна кромешного мрака, которая пронеслась по коридору, сбивая с ног всех, кто пытался оказать сопротивление. Тьма расходилась по казарме словно маслянистое пятно на поверхности воды, заглядывала в каждое окно, в каждую дверь, и даже шторм, бушевавший снаружи, не мог остановить её продвижения. Капли дождя, попадавшие в эту Тьму, испарялись с тихим шипением.

Котёнок же, осторожно забравшись своими острыми коготками по стене и обнаружив небольшую трубу воздуховода, принялся пробираться по ней глубже, явно что-то учуяв. Вокруг него сквозь толщу стен слышались крики, урчание и голодное чавканье, будто химера лезла в зверинец, а не в солдатскую казарму. Я физически ощущал, как котёнок подрагивает от напряжения, но продолжал упрямо ползти.

Стоило химере выглянуть в одну из вентиляционных решёток, я подтвердил предположение насчёт зверинца. Внизу самых обычных солдат рвали на части твари — изменённые, явно некогда бывшие людьми. Резня выходила кровавая, беспощадная: я видел, как один из янычар, ещё живой, пытался отбиться ятаганом, но сразу трое тварей набросились на него, и хруст костей, который передала химера, заставил меня поморщиться. Эту картину мне передала парочка бабушкиных химер-клещей, оставшихся в живых после многократной обработки магией охраны султана, сопровождавших его на коронации. Их держали в каменных мешках без окон, в темноте и сырости, под замком, как держат скот перед забоем. Они хоть и пытались оказать некоторое сопротивление, но их смели и разодрали так же быстро, как и всех остальных.

Котёнок, следуя своему внутреннему инстинкту, высовываться