Жрец Хаоса. Книга ХVII - М. Борзых

— Прямо-таки с корабля на бал. — хмыкнула Эсрай и шагнула в пустоту. Под её ногами расцвела лунная дорожка. Ступени сияли в бушующем мраке, и дождевые капли, падая на них, проходили сквозь них.

— Чего застыл? Лунная дорожка долго ждать не будет. Невеста тоже, — голос альбионки звучал легко, почти насмешливо, когда она обернулась со ступеней к императору Австро-Венгрии.

Франц-Фердинанд на мгновение замер, глядя в разверзшуюся под ногами бездну. В лицо хлестал дождь, пальцы, сжимавшие амулет левитации, побелели от напряжения, а сердце колотилось где-то в горле. Но он пересилил себя. Недолго думая, император Австро-Венгрии шагнул в пустоту. Ветер подхватил его, рванул плащ за плечами, и на долю секунды ему показалось, что он летит — но нога ощутила под собой вполне крепкую и устойчивую ступень. Лунный свет, вопреки всем законам магии, держал его вес с той же лёгкостью, что и вес изящной альбионки. Он выругался сквозь зубы и двинулся вниз, вслед за княгиней Угаровой.

* * *

Мы прорывались сквозь коридоры Топкапы, и с каждым шагом вокруг сгущался кошмар. Во дворце творился форменный конец света. То, что ещё несколько часов назад было цитаделью османского могущества, сейчас напоминало скотобойню, вывернутую наизнанку: мраморные полы, ещё вчера натёртые до зеркального блеска, теперь были залиты кровью и усеяны ошмётками плоти. Со стен, обитых драгоценным шёлком, свисали вырванные с корнем гобелены, и ветер, врывавшийся сквозь разбитые окна, раскачивал их, точно погребальные саваны.

Твари вырвались за пределы казармы и уже получали свою трапезу из человеческих магов, из охраны и из беззащитных наложниц гарема. В самом гареме широкой косой прошлись не только твари, но ещё и, кажется, Сахиба-ханум: то тут, то там виднелись относительно целые тела с раскуроченной грудью и вырванными магическими источниками. Эти тела даже изменённых не привлекли.

А тем временем в самом гареме царил невообразимый хаос. Женщины кричали, дети плакали, слуги метались, не зная, куда бежать. Но среди этого моря паники ещё держался островок сопротивления: янычары Михримах-султан, отмеченные на одеяниях серебряными полумесяцами, выстроились в боевой порядок у входа в подвалы гаремного крыла и сдерживали натиск тварей с той же звериной яростью, с какой их собратья из гвардии султана, отмеченные полным диском луны, терзали беззащитных. Я, хоть убейте, не мог понять разницы между теми изменёнными тварями и охраной Михримах-султан, ведь в магическом спектре выглядели они одинаково: искорёженные ауры с множественными вкраплениями магий, мутировавшие тела.

Но, как бы то ни было, мы с Инари пришли на помощь янычарам Михримах-султан, пытаясь оттеснить тварей от женщин и детей. Одновременно с тем я выпустил собственных химер, уплотняя кордон, и на своём архаичном османском проорал, перекрывая шум битвы:

— Это помощь! Мы союзники! Не атакуйте нас!

Над самой столицей выли тревожные сирены. Оставалось надеяться, что кто-то успел поднять в ружьё армейские гарнизоны в столицы, а среди представителей крови Баязедов отыскался хоть один представитель без гнили в душе, чтобы его обошла стороной месть Сахибы-ханум. Всё же руководить обороной дворца должен был человек, знакомый с местными реалиями, иначе твари и Тьма грозили выплеснуться за пределы Топкапы.

Биться бок о бок с изменёнными было той ещё затеей. Каждый удар приходилось рассчитывать так, чтобы не задеть «своих», а где здесь свои, где чужие, я до сих пор не понимал. Уничтожив очередную тварь, покрытую костяными наростами, с пастью, усеянной клыками в три ряда, я в сердцах выругался:

— Да как вас различать? В чём разница⁈

Ближайший ко мне янычар замер на мгновение, а после пальцем в латной перчатке кровью на стене написал то, что меня удивило. Не на османском, а на одном из славянских языков: «Мы не все такие. В ком-то остался человек».

«Да уж, точнее не скажешь», — подумал я. В ком-то, несмотря на все изменения, человеческий стержень остался. А кто-то потерял всякие моральные и человеческие ориентиры вместе с обликом. И, судя по тому, что адекватных в гвардии Михримах было больше, чем в гвардии султана, султанша подбирала себе в охрану именно таких.

Плохо было то, что у этих тварей была весьма приличная сопротивляемость магии. Окончательно их упокаивала старая добрая сталь: клинки, топоры, копья. К тому же они и сами не стеснялись потчевать нас магическими конструктами пока до четвёртого ранга включительно.

Нас от нападения изменённых прикрывал мой Радужный щит, а Инари, подпитавшись от Баязеда, выдавала периодически точные, хирургические конструкты: то тут, то там поджаривая особо зазевавшихся тварей. Я только успевал создавать горгов, и те с собственным сопротивлением магии выступали достойными соперниками против изменённых.

Я же, чтобы случайно не подставиться под удар в спину рядом с изменёнными, честно предупредил:

— Я оборотень! Смотрите, не перепутайте и не угробьте случайно! — и сменил ипостась на горга.

Звуки и запахи резко стали ярче. Крики, хруст костей, рёв тварей и звон стали смешивалось в единую какофонию, от которой закладывало уши. В нос бил тошнотворный запах — смесь свежей крови, разорванной плоти, экскрементов и мускуса. Мраморный пол под ногами стал скользким от алых луж, и только горг, выпущенный на свободу из моего Ничто, глухо рычал, прикрывая спину нам с Инари.

Была мысль призвать Рой и выкосить всех изменённых разом, но надпись кровью на стене и бой плечом к плечу с охраной Михримах-султан удерживал от подобной неосмотрительности. Рой легко уровнял бы хороших и плохих изменённых, уничтожив всех без разбора. У меня же появилась одна идея… которую никто из моих союзников не поддержал бы.

От дальнейших размышлений меня отвлекли бьющие прицельно с неба молнии. Часть из них была сильнее, часть — слабее, но магическим зрением в небе я рассмотрел носящихся на чрезмерно юрких птичках Ашхен Аршакид и Елизавету Ольгердовну. Их силуэты, озаряемые вспышками молний, мелькали среди туч, и каждая молния, пущенная Грозой Кавказа, находила свою цель, прожигая тварей насквозь.

«Вот и эта авиация присоединилась к веселью», — мелькнула у меня мысль, и я невольно усмехнулся.

* * *

Если бы альбионка не сказала, сам бы Митрий Сафарович даже не подумал о слиянии Алисы с Тьмой. А ведь почерк силы настолько был похож на его собственный, что он не сразу смог поверить в происходящее. Ещё этот почерк бы идентичен почерку давным-давно сгинувшей легенды рода, Сахибе-ханум, чьё имя вспоминали только в кругу самых доверенных родичей. Но если выбирать между верой в возрождение Сахибы-ханум и в слияние с Тьмой Алисы, Митрий Сафарович, вероятней,