Жрец Хаоса. Книга ХVII - М. Борзых

Знал командующий Кавказским военным округом также и то, что, кто бы сейчас ни возродился в теле Алисы и кто бы ни взял бразды правления, это не отменяло одного: она — Тенишева. За своих женщин Тенишевы стояли горой, хорошо выучив урок, который преподала им Сахиба-ханум. Тьма предпочитает женщин. Мужчин же Тенишевых она щедро одаривала лишь тех, кто продолжал свято хранить женщин рода. Да, их отодвинули от власти, но при этом берегли как самое дорогое сокровище.

Потому брат бы понял его решение. Мурза всё равно остался на территории Российской империи, потому в случае неудачи род не будет обезглавлен. Митрию Сафаровичу же всё равно не видать главенства в роду, как собственных ушей — из-за несдержанности, из-за порывистости, из-за того самого горячего нрава, что бросал его в бой очертя голову. А потому его уделом всегда была армия, где порывистость и необходимость идти в атаку грудью на конструкты ценили гораздо больше сдержанности и дипломатичности. Если уж он убьётся, вызволяя женщину своего рода, — это будет закономерным итогом в целом не самой плохой жизни.

С этими мыслями Митрий Сафарович шагнул из теневого коридора прямиком в покои, где бушевала сила его предка, и оказался в эпицентре родовой мощи, бьющей во все стороны плетьми и расползавшейся, словно клякса, по султанскому дворцу. Воздух был настолько плотным от сконцентрированной Тьмы, что каждый вдох давался с трудом, а кожа покрылась мурашками, словно от холода.

Но он даже не успел полностью выйти из теневого коридора, когда одно из щупалец Тьмы обвило ему горло тугим кольцом, точно змея, пробующая добычу на вкус, и женский ехидный голос произнёс:

— Так-так-так, кто это к нам пожаловал?

А дальше нутро Митрия Сафаровича вывернули наизнанку. Он чувствовал, как чужая воля перебирает каждое его решение в жизни, рассматривает под разными углами, оценивает. Он же не может отвернуться или закрыться, не может даже вдохнуть полной грудью. Перед глазами пронеслись все его победы и поражения, все женщины, которых он защищал, и все враги, которых он убил.

Спустя вечность тот же голос с уменьшенной долей ехидства произнёс:

— Надо же, удивительно. Хоть кто-то усвоил преподанный урок. Ты у нас, конечно, тоже небезгрешная душа, но для моих целей сгодишься. Полежи пока здесь, пообщайся с султаншей.

Митрия Сафаровича аккуратно, но крепко спеленали несколькими слоями теневых пут и уложили на пол рядом с удивительно красивой девушкой в дорогих восточных одеяниях. Уж очень похожая внешностью на султана Баязеда, она не оставляла вариантов для определения её принадлежности к султанской семье. По другую сторону от Тенишева лежал совершенно точно мёртвый султан со вскрытой грудью и без магического средоточия. Но в душе Митрия Сафаровича не зажглось и искры сожаления, ведь при взгляде на тело внучатой племянницы, Тенишев готов был убить Баязеда ещё несколько раз.

«Неудивительно, что она отдала себя Тьме. Либо так… либо смерть».

Глава 7

«Великая Тьма, кто бы знал, как приятно снова чувствовать себя живой».

Сахиба-ханум ощущала это каждой клеточкой занятого тела: как слабо и неровно бьётся сердце Алисы; как кровь бежит по венам, разнося по телу тепло; как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются вновь, повинуясь её воле. Пять веков она провела в заточении, и теперь любое ощущение было драгоценным: будь то боль от ран, оставленных плетью Баязеда или холод мраморного пола под босыми ступнями.

Когда один из её потомков пришёл и принялся взывать о помощи, она ещё раздумывала, какую плату взять за своё участие. Но самой лучшей платой оказалось снова почувствовать жизнь. Да, пусть она вышла порезвиться ненадолго, пока настоящая хозяйка тела находилась на грани жизни и смерти. Но как же упоительно было вычищать этот гадюшник! Она смаковала каждый миг, каждую уничтоженную гнилую душу, каждый вырванный источник.

С бо́льшим удовольствием Сахиба-ханум уничтожала лишь собственных врагов. Тогда, пять веков назад, она плохо соображала, что делает. Призвала Тьму в слепой ярости, попросила правосудия — и утопила в крови всё, до чего смогла дотянуться. Половина Казани легла под её клинками, и Тьма, опьянённая жертвой, лишь требовала больше. По прошествии пяти столетий, просидев в одиночной камере, устроенной Утгардом, и в конце концов отпустив былые обиды, она научилась контролировать Тьму внутри себя. Пяти веков хватило для того, чтобы успокоиться и наладить с ней контакт. Одиночная камера, средоточие солнца, где единственным развлечением было перебирать собственные воспоминания и беседовать с Тьмой, способствовала подобным размышлениям.

Потому сейчас, выполняя функцию отмщения за Алису, Сахиба-ханум прислушивалась к Тьме, определяя, кого именно следует уничтожить в первую очередь, но не тонула в ней полностью. Душа Сахибы-ханум, используя сильнейший магический эгрегор аватары Тьмы, на время подселившийся в тело тенемантки, действовала выверенно, но без излишней жестокости. Она не рубила сплеча, как когда-то: каждая душа проходила проверку, каждое решение взвешивалось на незримых весах.

Она прошлась по всем носителям крови местной династии, умудрившись покопаться в грязном белье каждой души и взвесив всё на весах Тьмы. Это было упоительно, заглядывать в самую суть, видеть всё тайное, что люди прячут даже от самих себя. Она видела измены и предательства, видела зависть и алчность, видела редкие проблески благородства и выносила приговор, уничтожая изначально порченную кровь.

Причём под гребёнку не попали те, кто интриговал, предавал и всеми силами выживал в местном гадюшнике. Аватара лишь кривила губы в усмешке, натыкаясь на такие души. Таковым было любое общество, и его участники, стремящиеся к силе… если за прегрешения уничтожать всех, то мир очень скоро обезлюднел бы, а после сдох. Как-никак, естественный отбор никто не отменял, и она это понимала.

Но тех, кто получал извращённое удовольствие от издевательств, опытов с людьми, боли, унижения, насилия, упивался кровью — и в ком была искра безумия, грозящая позже разрастись в полноценное пламя, как у Баязеда, тех Сахиба-ханум уничтожала без промедления, не взирая на возраст. Она вырывала их источники с той же холодной решимостью, с какой садовник выпалывает сорняки, и Тьма одобрительно урчала, принимая подношения.

Если уж быть честной самой с собой, Сахибе не хотелось бы покидать это тело и вновь возвращаться в собственную тюрьму. Она слишком долго была взаперти. Слишком долго наблюдала за миром из своего заточения, как сквозь мутное стекло. И только за одну эту вылазку она увидела, насколько изменился мир. Отчасти её порадовало, что её кровь, хоть и по женской линии, но выжила. И даже урок усвоили, судя по тому, как один