Как я съел ваши фаерболы 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

мои шаги отдавались гулко, каждый как удар. Здесь, без магии, осталось только то, что в человеке настоящее: масса, мышцы и очень, очень плохие намерения.

Ксения попятилась. Спина ее уперлась в холодную бетонную стену, и отступать стало некуда.

Нависнув над ней, я уперся ладонью в бетон рядом с ее головой. С высоты моего роста она казалась совсем хрупкой. Как-то самое перо на полу.

— Яр, — голос ее почти не дрожал. — Что ты делаешь?

— Хочу проверить систему на хрупкость, — я придвинулся ближе, прижимая ее к стене. Тяжело, всем весом, не оставляя ей ни сантиметра на маневр. — Ты же любишь аудит.

Сквозь тонкую ткань платья я чувствовал, как колотится ее сердце, быстро и неровно, совсем не по протоколу.

Наклонившись к ее уху, я сказал тихо, низко, так, что голос завибрировал у нее где-то в ключицах:

— Здесь нет Уложения, Ксю. Только масса, ускорение и гравитация. И я.

Она выдохнула. С шумом, рвано, как выдыхают, когда снимают тесный корсет после долгого дня.

А потом ее руки, лишенные магии, лишенные Пера, лишенные всей имперской мощи, поднялись и легли мне на плечи. Пальцы сжались. Сильно, до боли, цепляясь за меня, как за единственную опору в рушащемся здании.

— Пятнадцать лет, — прошептала она мне куда-то в шею. — Пятнадцать лет с начала обучения я не могла позволить себе быть беззащитной. Ни секунды. Архимаг не имеет права на слабость. Архимаг всегда на посту.

— А сейчас?

— А сейчас я не Архимаг, — она подняла голову. Глаза у нее блестели, и паники в них больше не было. Было что-то куда более опасное. — Сейчас я в радиусе пяти метров от единственного существа в Империи, которое сильнее меня. И знаешь, что самое возмутительное?

— М?

— Мне это нравится. Внеси в протокол.

— Протокол? — я усмехнулся, чувствуя, как ее пальцы съезжают с плеч ниже, к вороту. — Ксю, ты стоишь в зоне, где не работает даже канцелярия. Здесь нет протоколов. Здесь есть только я, ты и очень холодная стена.

— Стена действительно холодная, — согласилась она деловым тоном, который сочетался с ее рукой на моей груди примерно никак. — Предлагаю… компенсировать теплопотери.

— Одобряю.

Я поймал ее губы своими. Она ответила сразу, жадно, без обычной своей выверенной сдержанности, вцепившись в куртку так, что затрещали швы. В сером вакууме, среди мертвых приборов и бетонной пыли, Порядок целовал Хаос, и физика происходящего меня полностью устраивала.

Ее пальцы нашли молнию моей куртки. Мои ладони легли ей на талию, сминая алый шелк…

И тут купол лопнул.

Пять минут. Ровно столько держался выдох, о чем я, увлекшись полевыми испытаниями совсем другого рода, благополучно забыл. Серая изморозь растаяла, и в мир разом вернулось все: красное мигание ламп, писк умирающих приборов, треск проводки.

И телефон. Мой телефон, который заорал из кармана бодрым рингтоном, потому что Диана лично поставила себе на вызов «Танец маленьких утят».

Ксения застыла с моей молнией в пальцах. Я застыл с ее талией в ладонях.

Утята крякали.

— Не бери, — сказала она.

— Это Диана. Если не взять, она откроет портал прямо сюда. С попкорном.

— Возьми.

Я вытащил телефон, не выпуская Ксению из второй руки.

— Что.

— Муженек! — завопила трубка голосом Анжелики. — Ты там живой? А то у нас тут Диана того… в кокон упаковалась! Я её телефон взяла! Ты скоро?

Я посмотрел на Ксению. Ксения посмотрела на меня.

— Скоро, — сказал я и сунул телефон в карман. — Ксю. Продолжение аудита переносится.

— Внесено в протокол, — она уже поправляла волосы, и Архимаг возвращался в нее на глазах, слой за слоем, как броня. Только глаза остались прежними, теплыми. — Но учти, Яр. Пункт о теплопотерях я из повестки не вычеркну.

— Даже не сомневался. Ты же никогда ничего не вычеркиваешь просто так.

Подобрав с пола помятое гусиное перо, она сунула его за корсаж и шагнула к выходу из бункера. Алый шлейф мел бетонную пыль, как знамя после битвы.

Я двинулся следом, на ходу выпуская Когти. Идеальные грани блеснули плазменной кромкой в красном свете.

Желудок предал меня в самый неподходящий момент. Когда мы с Ксенией уже приближались к выходу на поверхность.

Внутри что-то провернулось со скрежетом. Звук был такой, будто в бетономешалку засыпали ведро шестеренок и попросили ее спеть.

— Так, — сказал я своему организму. — Мы же договаривались.

Организм договоренностей не помнил. Переваренный титан и ещё всякая дрянь закончили усваиваться и теперь требовали выхода. Настойчиво, с процентами.

Меня согнуло пополам. Первый спазм прокатился от желудка к горлу, я кашлянул…

И выплюнул на пол идеальную титановую сферу.

Гладкую, размером с бильярдный шар. Она упала на бетон с мелодичным звоном, покатилась между обломками и остановилась, отражая красный аварийный свет своим безупречным боком.

Я уставился на нее. Сфера безмятежно лежала и сияла.

— Это еще что за…

Договорить не вышло. Второй спазм, кашель, и на пол шлепнулся додекаэдр. Двенадцать граней, все ровные, стыки отполированы. За ним, после третьего приступа, последовала аккуратная пирамидка с основанием сантиметров в пять.

Сын Безумного Бога Бездны. Ужас Северогорска. Высший хищник, при имени которого демоны Разлома писались черным. Ныне я стоял посреди разгромленного бункера и икал геометрическими фигурами, как сломанный автомат с игрушками.

— Ик, — сказал я. Из меня выкатился маленький октаэдр.

За спиной раздались шаги. Ксения выбралась из-за рухнувшего пульта, отряхивая бетонную крошку с алого платья, и замерла, оценивая картину.

Я приготовился к фразе «данное явление подлежит регистрации в реестре аномальных выделений». Вместо этого у Архимага загорелись глаза.

— Ох, — выдохнула она и пошла к фигуркам с таким видом, словно шла к витрине ювелирного.

Присев на корточки, Ксения подняла пирамидку. Взвесила на ладони. Палец скользнул по грани, по ребру, по вершине. Дыхание у нее стало глубоким и медленным, как у сомелье над бокалом коллекционного вина.

— Идеально, — прошептала она. — Погрешность граней… ее нет. Погрешности нет вообще. Волков, твой желудок точнее имперского эталона мер.

— Мой желудок сейчас выдаст еще партию, — мрачно предупредил я. — Ик.

Конус. На этот раз конус.

Ксения уже не слушала. С деловым видом, который я раньше наблюдал только при досмотре секретных архивов, она собирала мои… назовем это «продукцией»… и сортировала на уцелевшем столе. Сферы к сферам, многогранники к многогранникам, пирамидка отдельно, на почетном месте.

— Смотри, какое пресс-папье, — она подняла шар к свету. — Тяжелое, центр масс идеальный, бумаги держать будет намертво. А додекаэдр… это же готовая подставка для печатей. Двенадцать граней, двенадцать печатей, по одной на каждый отдел.

— Я щас стальными бабочками блевану, Ксю.

— Конус можно приспособить под держатель