Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

Глава 5

Колька вошел в классную комнату и прислонился плечом к косяку. Совсем как когда-то перед серьезным разговором с мамой об их будущем. Вроде и недавно это было, а изменилось с тех пор решительно все. Не в сыром бараке они теперь прозябают, а в левом крыле господского дома купцов Лепешниковых. Пять комнат выделено под детскую коммуну, две печки стоят, изразцами поблескивают, и дров в бывшей дворницкой сложено столько, что на ползимы хватит, а потом товарищ Артем прикажет — и еще привезут. Комнаты светлые, просторные, одна под занятия отведена, и у девочек своя имеется. Стоит коммуна на довольствии в самой ВЧК, организации серьезной и могущественной, потому пайки сытные, и товарищ Артем еще от себя добавляет. Если б бог существовал, Колька так бы и сказал — рай. Но бог себя не проявляет совершенно, и потому всем в коммуне понятно, что не рай это вовсе, а первый шаг к светлому будущему. Как и обещали большевики. Правильную ребята выбрали дорогу.

Женщина у грифельной доски развернулась и уставилась строго и требовательно.

— Звали, мама?

— Николай, у меня к тебе серьезный разговор. И не стой в дверях, как будто собрался сбежать! Это некультурно!

Колька незаметно вздохнул, отклеился от косяка и уселся за парту. Хорошая парта, дореволюционная, грузчики замучились тащить. За ней и правнуки будут учиться, если страна не сгинет в военном огне.

— Разве мы плохо учимся?

— Вы хорошо учитесь, Николай. Слишком хорошо. Надеюсь, ты понимаешь меня?

— Нет, мама, совсем не понимаю, для чего разговор, если учимся хорошо.

Инесса Доливо раздраженно тряхнула черными кудрями. Вот же… весь в прадедушку! Не понимает он!

— Николай… ты сказал — Люба из деревенских, Дмитрий приказчиков сын, а Марат и Левушка вообще из бродяжек безродных. Ты ведь меня обманул, Николай. Нехорошо родную маму обманывать, я ведь вам только добра желаю.

— Продолжайте, мама.

И в голосе мальчика вдруг такой холодок проскользнул, что у женщины разом пропал весь напор. Она заняла учительское место и уставилась грустно на своего сына, так быстро, так невозможно повзрослевшего.

— Коля, вы слишком хорошо учитесь. Может, ты еще не знаешь, но для успешной и сложной учебы — а я вам даю гимназическую программу, очень непростую на самом деле! — так вот, для успешной учебы необходимо развитое мышление. Тренированное предварительной учебой же. Коля, твои друзья раньше где-то учились и приобрели очень неплохую подготовку. Теперь понимаешь?

— Вы это Левке скажите, — усмехнулся Колька. — Кто ему вчерась грозился указкой за ошибки лупить, не вы?

— Не вчерась, а вчера, не коверкай язык, Николай! И про указку — это я не всерьез, а с отчаяния! И… Коля, ты снова меня сбил с мысли! Николай, твой Левка, конечно, безобразно пишет. На русском. Только он за пианино как сел, сразу заиграл. И не что-то уличное заиграл, а «Фантазии» Алябьева…

— Левка — он такой, — спокойно кивнул Колька. — Талантливый. Он любую мелодию на слух ловит и на любом инструменте может повторить.

— … и с нот. Нотную грамоту талантом не объяснить. Ее учить надобно.

Колька молча уставился в окно.

— Николай, — неуверенно сказала женщина. — У твоих друзей… непростое происхождение, да? Я понимаю, почему вы это скрываете, мне просто обидно, что скрываете и от меня тоже.

Колька вдруг оживился.

— И кто мы, по-вашему?

— Что значит — «мы»? Ты, Николай, понятно кто!

— Нет, мама, говорите и про меня тоже. Чтоб иметь полную картину перед глазами.

— У тебя, Николай, что отцовские, что прадедушкины черты прямо в глаза лезут! — фыркнула женщина. — Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный… о, в тебе много чего намешано, и всего с перебором! Все вы, Доливо, таковы — гениальные мерзавцы, невозможно не влюбиться…

Женщина спохватилась, что говорит лишнее, и замолчала.

— Димка? — подбодрил хмуро Колька.

— А Дмитрий так на меня смотрит, когда я геометрию разъясняю! Я себя подготовишкой чувствую! Мальчик явно из профессорской семьи, и это не скрыть!

— Любка?

— А Люба…

Женщина невольно оглянулась на прикрытую дверь и понизила голос:

— Даже и не знаю, что о ней думать, Николай. Я на днях слышала, она песенку напевает. Посуду моет и поет, тихонько так. На испанском. Николай, я в смятении. Пусть я не знаю самого языка, но уж принадлежность определяю точно, как и то, что чисто она поет. У девочки произношение, как будто она в Кастилии детство провела. В испанском, чтоб ты знал, такие звуки имеются, которых в русском нет, такое не подделать. Коля… мне такие мысли в голову приходят, что становится страшно. Она дочь дипломата, да? Коля, если ее услышит кто — несдобровать ни ей, ни всем нам.

— Я Любке уши оборву, — хмуро пообещал Колька. — Заречется петь что попало. Все, кроме матерных частушек, на всю жизнь позабудет… Левка?

— Наследник бессарабских господарей, — усмехнулась женщина. — Понимаю, что звучит дико, но…

— Пойдет. Марат?

— Ну, он при путейских инженерах рос, тут не ошибешься. Влюблен в железки.

— Вот и хорошо, вот пусть так оно и будет, — совершенно серьезно сказал Колька.

— Так… истина, выходит, еще опаснее? Коля… а куда ж еще опаснее⁈ А…

— Главное, чтоб товарищ Артем чего не надо не заметил. Или он, по-вашему, тоже непонятный?

Инесса Доливо невольно усмехнулась. Товарищ Артем… ее самый бестолковый, но самый старательный ученик.

— Нет, товарищ Артем именно тот, кто и есть. Малообразованный механик с донбасских шахт, руки корявые, лоб непрошибаемый. А туда же, государством норовит править. Такие, как он, страну к краху приведут быстрее и вернее любого предателя… Только ему самому моих слов не передавай, обидчивый он, словно мальчишка.

— И вертите вы им, мама, словно мальчишкой, — неодобрительно сказал Колька. — Подведете под неприятности.

— Николай!

— Я тринадцать лет как Николай и хорошо понимаю, в какой стране живу. А вы, мама, выходит, не очень понимаете. Вы зачем у товарища Артема пианино выпросили? А он и рад вам угодить. Или не знаете, что половина сотрудников в ЧК — из рабочих? Они буржуазную культуру всем сердцем ненавидят. Потому что работали, как проклятые, на заводах, когда благородные на балах кружились. Вы бы еще его бальным танцам взялись учить, совсем кисло получилось бы. Знаете, как оно в ЧК называется?

— Буржуазное разложение, — вздохнула женщина. — Конечно, знаю, я же там работаю. Но, Николай, пойми и ты меня! Пианино — это же обязательная принадлежность любой культурной семьи! Без пианино в доме нет понимания