Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

— Ааа! Ihn töten!* — проревел голос справа. Там стоял рыцарь, в доспехе, в шлеме с поднятым забралом и указывал латной рукавицей на меня.

(От авторов: «Ihn töten» (нем.) — «Убить его».)

Дальше всё сжалось в секунды.

— Дзинг — дзинг — дзинг, — воздух вокруг наполнился стрелами, где-то позади закричали, заржала лошадь. Удар в левое плечо швырнул меня вперёд, на луку седла. Я глянул — из полушубка, чуть ниже ключицы, торчало древко.

Кольчуги на мне не было. Зимой её никто не поддевает просто так… под шубой, в санном пути, по своей же земле, в трёх верстах от собственного дома.

Боли пока не было, только жар и онемение до локтя. Значит, минуты две-три рука ещё моя. Я перехватил древко у самой раны и обломил его коротким движением, чтобы не цеплялось.

— ЗАСАДА! ОЛЕНУ БЕРЕГИ! — заорал я, выхватывая саблю и разворачивая Барса. — ИВА, К САНЯМ!

И тут я увидел то, от чего мне стало по-настоящему страшно.

У кромки леска, между деревьями, с полозьев уже сброшены были еловые лапы, и на нас смотрели тупые рыла тюфяков. Три ствола, наведённые вдоль дороги, вдоль всего нашего растянувшегося обоза. Возле них суетились люди, и один уже подносил к запальному отверстию пальник*.

(Пальник — древко с зажимом для тлеющего фитиля, которым пушкари подносили огонь к запалу орудия.)

Времени не оставалось совсем.

Глава 5

— ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! — заорал я. Сам я уже вылетал из седла… выдернул ноги из стремян, оттолкнулся и прыгнул на сани, к Олене. В падении успел подумать про её ключицы, извернулся, сгребая как можно аккуратнее, и вместе с ней перевалился через дальний борт в снег.

— БАХ — БАХ — БАХ! — раздались разрывы.

Три ствола… всего полсотни метров. Вдоль дороги по растянувшемуся обозу.

Каменный дроб с такого расстояния рвёт всё, что встречает. Передние сани разнесло в щепу. Кобылу в упряжке вскрыло от лопатки до крупа, она рухнула в постромках и закричала.

Двоих дружинников снесло с сёдел разом. Один упал шагах в десяти от меня и больше не двигался… у него не стало половины лица. Второй полз к обочине, загребая снег руками, и за ним тянулся широкий красный след. Куда полз, зачем, он и сам уже не знал. Не прополз он и метра, как замер и испустил последний дух.

Дальше по обозу картина была та же. Возы с побитыми бортами, посечённая упряжь, лошади, рвущиеся из постромок. Где-то бабий визг, где-то мат. Дроб прошёлся по колонне, как коса по некошеному лугу, и всё, что стояло выше санного борта, эту косу приняло на себя.

— Цела? — выдохнул я Олене в ухо.

— Цела… — она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и хватала ртом воздух. — Дима, что…

— Лежи. Голову не поднимай.

А обстрел не прекращался ни на миг. Болты и стрелы шли вперемежку. Нас убивали, и мы были у врага почти как на ладони.

Обломанное древко под ключицей доставляло боль, но пока несильную. Адреналин делал своё дело, но рано или поздно его будет мало.

— Они идут! — прокричали справа. Кажется, Богдан. За воплями раненых было ни черта не разобрать.

Я поднял голову и увидел, как конь Ивы, Ветер, лежал на боку и молотил передними ногами воздух. Из его шеи торчали два древка, третье сидело в груди, и он уже не ржал… сипел, выдувая розовую пену. Ива была под ним. Ногу зажало под седлом, она дёргалась, упиралась свободной ногой в снег и не могла выбраться. Лицо у неё было не испуганное, а, как мне показалось, злое. К ней уже бежал Митрий, пригнувшись, рывками, от саней к саням. Одна стрела прошла у него над плечом, вторая воткнулась под ноги. Он даже не сбился с шага. Добежал, упал рядом, подал Иве свой щит, и упёрся плечом в конский круп, приподнял и потянул её за ворот полушубка.

Я достал из саней арбалет, начал натягивать тетиву, как дуга лопнула. Видимо дроб из тюфяков повредил его, а я в горячке боя не заметил. Потянулся за вторым арбалетом, и он вроде бы остался цел. Зарядил и отдал Олене.

Потом я увидел Барса. Он был жив. Стоял шагах десяти, поджимая заднюю ногу. По ноге от бедра текла кровь, капала с бабки, и снег под ним уже потемнел. Он мелко переступал, дёргал кожей, шагал в сторону и снова переступал. И мне казалось, что при этом он косил на меня тёмными глазами, и во взгляде читался один вопрос: ХОЗЯИН, ЗА ЧТО?

— Потерпи, — подбегая выдохнул я.

Пистолет ждал в седельной кобуре. Я выдернул его, взвёл курок и развернулся. И, как оказалось, сделал это вовремя.

На Митрия с Ивой нёсся воин. Сабля над головой, рот распахнут в крике. Я поймал его на прицел и выжал спуск.

— ПАХ!

Отдача толкнула в ладонь. Пуля взяла его в грудь на бегу и его развернуло, бросило в снег. Добежать он не успел шагов пять.

И тут сквозь грохот я разобрал немецкую речь.

— Der Woiwode lebt! Tötet ihn! («Воевода жив! Убейте его!» (нем.))*

Немецкий я знал через пень-колоду, но эти слова понял без толмача. Спасибо фильмам из прошлой жизни.

Значит, пришли за мной.

— «Гюнтер, падла… сука… убью гада!» — выругался я про себя.

— АРБАЛЕТЫ К БОЮ! ПО ПРИСЛУГЕ У ПУШЕК БЕЙ! — заорал я, срывая голос, тем, кто мог слышать. Тюфяки были главной смертью на этом поле. Пока их заряжали, у нас оставалось время. Когда зарядят снова… нам станет плохо.

Холопы и дворовые позабивались за сани. Обоз растянулся по дороге на сотни метров, и из-за каждого воза торчали шапки да выпученные глаза. А от хвоста колонны уже неслись дружинники. Три десятка: охранение, что шло позади обоза.

Шли они грамотно. Россыпью, на рысях, с арбалетами у плеча. Первый залп дали с сёдел, шагов с восьмидесяти, у леска вскрикнули, кто-то повалился из кустов лицом в снег. Но и по ним работали в упор. Стрела взяла крайнего коня в шею, тот полетел через голову, подмяв всадника. Ещё двое вылетели из сёдел разом, как по команде, и остались лежать. Третьего конь вынес прямо