Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

Третье. Вира. По сто рублей серебром за каждого убитого. Три тысячи рублей родам погибших.

И четвёртое. — Я выдержал паузу. — Мастера. Четверо корабельных, с вашего Арсенала, добрых, не подмастерьев. На пять лет, в Москву, учить наших людей здесь, раз уж в Венеции их учить разучились. И двое стекольных, с Мурано.

Вот тут он дёрнулся по-настоящему.

— Боярин… — голос у него сел. — За вывоз мастера с Мурано у нас казнят. Есть закон Совета. Стекло — это кровь Республики, мастерам запрещено покидать остров под страхом смерти, их семьи…

— За убийство гостей у нас тоже казнят, — сказал я. Сам же прекрасно понимая, что стекольных дел мастеров мне не привезут. Но я специально просил больше, чтобы получить желаемое. А именно, корабельных мастеров. Что же до стекла, то я им займусь сразу как перееду в Александрийск.

Он открыл рот и тут же закрыл.

— Теперь о том, что решено уже без вас, — тем временем продолжил я. — Орудия, ядра и порох, что вы сторговали, остаются у нас. И золото, которым вы за них платили, тоже остаётся у нас.

Дандоло привстал. На скулах у него проступили пятна.

— Это… это воровство, боярин! Республика заплатила честную цену! Товар против золота, так ведётся торг во всём крещёном мире! Вы забираете и то, и другое, как это назвать, если не грабежом⁈

Я тоже поднялся.

— Где тридцать боярских детей, Антонио? — Он замер, а я продолжил. — Где мои корабельные мастера, которые два года у вас обучались? Два года, Антонио. Два года они жили в вашем городе, ели ваш хлеб, и московская казна платила за науку серебром. Из них должны были вырасти люди, которые заложат первую русскую верфь. Где они? — В ответ тишина. — Ладно. Тогда ответь на другое. Говорят, незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера фон Вальдбранда. Из его Священной сотни. Слышал о таком?

Он наморщил лоб.

— Барона знаю по имени, вся Италия о нём говорит после Няжлова. Но чтобы его люди были в городе… нет, боярин. Этого я не слышал.

И вот что противно… похоже, он не врал.

— Ясно всё с тобой, — сказал я. — В общем так, условия перескажешь дожу слово в слово.

— Постой, боярин, — голос догнал меня уже у порога. — Дозволь спросить. Если… если Республика исполнит всё, что ты назвал. Что тогда?

Я обернулся.

— Тогда мы сядем за стол и начнём разговор заново. Торговля с Москвой вам нужна. Порох, орудия, пенька, воск, меха. Всё это может снова пойти в лагуну. А может пойти мимо неё. В Стамбул, например… Сулейман-бек спит и видит, как бы забрать вашу долю себе, и, между нами, после всего случившегося мне всё труднее находить причины ему отказывать.

Дандоло дёрнулся, как от пощёчины.

— Я передам, — сказал он. — Слово в слово.

Я кивнул и вышел.

Во дворе нашёл Воислава, он стоял у караульной избы и гонял новеньких, заставляя в полном доспехе подниматься на стену и спускаться бегом. По красным рожам было понятно, что забава эта у них далеко не первая за утро.

— Дмитрий Григорьевич, — он махнул рукой, распуская парней.

— Слушай сюда. Венецианцев выпустишь сегодня вечером. Из их кошелей отсчитаешь каждому столько, сколько хватит на дорогу до дома, без жиру, но и не впроголодь.

— А оружие?

— Вернуть.

— Понял. Сделаю, — кивнул Воислав. — Проводить их до заставы?

— Проводи, — немного подумав, сказал я.

Воислав пошёл распоряжаться, а я сел на Барса и повернул к дому.

Настроение было поганое. Разговор с послом не дал ничего. Оставались слухи Сулейман-бека про людей барона. Но, как говорили в моё время, слухи к делу не пришьёшь.

С этими мыслями я и въехал в свои ворота. И все они вылетели у меня из головы в одно мгновение.

Посреди двора, у коновязи, стояли сани с курмышской упряжью. Митрий, вытянувшийся за эти месяцы, в новом полушубке тащил из саней короб. А у крыльца, стряхивая снег с плеч, стояли двое, кого я совсем не ждал, но был очень рад.

Приехали Григорий и Семён.

— Ну, здравствуй, сын, — пробасил Григорий, разворачиваясь ко мне. — Что, не ждал?

Я соскочил с Барса, не глядя кинул повод подбежавшему холопу и обнял отца. Обнял крепко, до хруста, и он так же крепко хлопнул меня по спине.

— Не ждал, — честно сказал я. — Совсем не ждал. Семён!

— Тише, тише, медведь, — заворчал Семён, когда пришла его очередь. — Побереги стариковские кости.

Дверь дома распахнулась и по ступеням, обгоняя друг друга, скатились дети. Анфиса летела первой, за ней Аня, путаясь в подоле и вопя что-то восторженное и нечленораздельное.

— Деда! ДЕДА ПРИЕХАЛ!

Григорий присел, растопырил ручищи, и обе внучки влетели в них с разгона. Он сгрёб их разом, поднял.

А Юра остался на крыльце.

Стоял наверху, у перил, в накинутом на плечи тулупчике, и смотрел на всё это сверху. Семён заметил его первым. Поднялся по ступеням, подхватил мальца на руки.

— А ты чего стоишь, как неродной?

— Так я не родной же, — сказал Юра.

Сказал спокойно, без обиды, ровно так, как повторяют давно выученное. Во дворе стало тихо. Даже Анфиса притихла у деда на руках. Григорий с недоумением посмотрел на меня. У нас с Григорием не было той спеси, что была у Бледных. И Юру всем я представлял своим племянником… дальним.

Я поднялся на крыльцо и забрал Юру у Семёна.

— Родной ты нам, — сказал я ему. — Родной. Запомнил?

— А мама говорит… — начал он, насупившись.

Договорить я ему не дал. Пальцы сами нашли его бока, и через секунду Юра уже извивался у меня на руках, давясь хохотом и пытаясь одновременно защищать бока, шею и пятки.

— Ты мой племянник, — выговаривал я между приступами щекотки. — Запомни это. А когда подрастёшь, будешь носить либо фамилию отца, либо мою. Даю тебе слово. А моё слово крепкое. Или есть сомнения? — защекотал я его.

— Нет, нету… не надо! — смеясь закричал он.

Когда я прекратил, Юра обнял меня так, что аж дыхание перехватило. Вцепился в шею обеими руками и держал, пока мы шли в