Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Особое внимание — ларцу. Его содержимое перекочевало в непромокаемый кожаный мешок, найденный в багаже. Туда же отправились печати.

Джованни, всхлипывая, помогал. Он был слаб, бесполезен в физическом труде, но он знал латынь и знал протокол. Это был ходячий справочник, который теперь принадлежал новому хозяину.

Среди лошадей нашлась одна, которая выжила. Гнедой жеребец, мощный, с умными глазами. Он стоял чуть поодаль, дрожа, с порезом на крупе, но кости были целы.

Удача. Пешком с таким грузом далеко не уйдешь.

Сборы заняли полчаса. Тела остались лежать как были. Хотелось бы сказать «пусть земля им будет пухом», но земля здесь была камнем. Пусть птицы будут сыты.

Посадить монаха на круп лошади позади седла. Самому — в седло. Ощущение живого, теплого зверя под ногами вернуло уверенность. Высоко сижу, далеко гляжу.

Тропа вела вниз. Тучи начинали расходиться. Там, впереди, сквозь разрывы в серой пелене, проглядывала зелень. Долина Адидже. Италия. Страна, где яд подают в золотых кубках, а предательство считается изящным искусством.

Идеальное место.

— Держись крепче, Джованни, — бросил через плечо, направляя коня по скользкому склону. — Мы едем в ад, но я обещаю, что мы будем там главными чертями.

Монах что-то пробормотал — молитву или проклятие, не разобрать.

Спуск продолжался. Воздух становился теплее, гуще. Запах снега сменялся запахом мокрой земли, хвои и далекого дыма очагов. Мир менялся. Декорации Асгарда сменились декорациями Средневековья, но суть игры оставалась прежней. Есть хищники, и есть корм.

В кармане приятно тяжелил руку папский перстень. Холодный металл нагревался от тепла тела. Чужое имя, чужой титул, чужая жизнь. Примерять их было так же привычно, как менять перчатки.

Виктор Крид умер там, на перевале, вместе с бандитами. В долину спускался… кто? Это еще предстояло решить. Экзарх? Тайный советник?

Мысль работала четко, холодно. Нужно будет подделать почерк. Нужно будет узнать последние новости из Рима. Иннокентий IV сидит в Лионе, боится Фридриха. В Италии вакуум власти. Каждый епископ — сам себе король.

Это открывало возможности, от которых захватывало дух. Не просто украсть кошелек, а украсть город. Или провинцию.

Конь фыркнул, ступая копытами на более твердую почву. Грязь кончилась. Началась брусчатка старой римской дороги.

Впереди показались очертания замка, стерегущего проход. Таможня. Первый экзамен.

Рука поправила на плечах трофейный плащ с меховой оторочкой (снятый с начальника охраны, он был чище). Взгляд стал жестким, надменным. Взгляд человека, который имеет право приказывать.

— Не бойся, — шепот монаху. — Просто кивай и делай вид, что ты важная персона. И молись, чтобы они не умели читать мысли.

Стражники у ворот, ленивые, в мятых коттах, подняли алебарды, преграждая путь.

— Стоять! Кто такие? Плата за проезд…

Конь не остановился, лишь замедлил шаг. Взгляд сверху вниз. Тяжелый, давящий, как могильная плита.

— Дорогу папскому посольству, псы, — голос прозвучал как удар хлыста. — Или вы хотите объяснить Святому Престолу, почему задерживаете буллу Его Святейшества?

Рука лениво подняла пергамент с висящей на шнурке свинцовой печатью.

Стражники переглянулись. Печать выглядела внушительно. Всадник выглядел опасным. Монах за его спиной выглядел так, будто только что видел ад, что добавляло достоверности.

Алебарды опустились.

— Проезжайте, господин… э-э…

— С дороги.

Копыта цокнули по камням, проходя под аркой ворот. Первый рубеж взят. Наглость — второе счастье. А первое — это умение вовремя найти правильный труп.

Италия распахнула свои объятия. Влажные, душные, пахнущие возможностями.

В голове всплыла последняя фраза Одина перед тем, как ему вскрыли грудную клетку: «Смысл придумывают победители».

Именно так, старик. Именно так.

Конь перешел на рысь. До заката нужно было добраться до города. Там ждала еда, вино и новая игра. А Виктор Крид, или как его теперь будут звать, очень любил играть. Особенно краплеными картами.

Солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, осветив долину ярким, золотым светом. Но этот свет не слепил, как в Асгарде. Он грел. Он обещал жизнь.

Губы насвистывали простенький мотивчик — грязную песенку ландскнехтов о вдове и козле. Джованни за спиной тихо всхлипывал. Мир был в порядке. Совершенно, абсолютно, восхитительно испорченном порядке.

Где-то в горах вороны доедали легата. Здесь, внизу, легат только начинал свой путь.

Вперед. К золоту. К власти. К кардинальской шапке.

Потому что почему бы и нет? Если уж грабить, то Церковь. Если уж врать, то от имени Бога.

План был безумен. Но самые безумные планы всегда срабатывают лучше всего. Потому что никто в здравом уме не поверит, что кто-то может быть настолько наглым.

А он мог.

Путь лежал в Верону. Город Ромео и Джульетты? Нет. Город крови и яда. Идеальный дом.

Верона встречала не звоном колоколов, а вонью. Город пах деньгами и дерьмом в равной пропорции, что, в сущности, одно и то же. Узкие улочки, зажатые между высокими каменными стенами палаццо, напоминали кишечник больного великана — темные, извилистые, забитые людьми, мулами и телегами.

Майское солнце, такое ласковое в долине, здесь превращалось в душное марево, застревающее в переулках. Жара вытягивала из сточных канав ароматы гнилой рыбы, дубленой кожи и человеческих испражнений. Великолепно. Запах цивилизации. После стерильного воздуха Альп легкие с непривычки бунтовали, но разум радовался. В такой мутной воде водится самая жирная рыба.

Джованни, трясущийся позади седла, окончательно скис. Монах бормотал молитвы, шарахаясь от каждого нищего, хватающего его за рясу.

— Смотри под ноги, а не на небо, — шепот сквозь зубы. — Здесь Бога нет. Здесь только гвельфы, гибеллины и те, кто их грабит.

Первым делом нужно было обустроить «штаб». Постоялый двор «Три Гуся» у восточных ворот выглядел достаточно прилично, чтобы не подцепить вшей сразу на пороге, но достаточно скромно, чтобы не привлекать внимание городской стражи. Хозяин, толстый ломбардец с глазами-бусинками, получил золотой дукат (из кошеля мертвого легата) и мгновенно потерял интерес к документам постояльцев. Золото — лучший паспорт.

Джованни был заперт в комнате на втором этаже. Ему