Питер Грант - Бен Ааронович

Несмотря на уличный шум, стук каблуков я услышал раньше, чем голос.

– Констебль Грант, вы мне солгали!

Обернувшись, я увидел Симону Фитцуильям – она цокала по тротуару на своих шпильках прямо ко мне. Красный шерстяной жакет, наброшенный на плечи, напоминал палантин, персиковая блузка чуть не лопалась на пышной груди, а черные легинсы обтягивали ноги, являя всю их умопомрачительность. Она подошла ближе, и я ощутил запахи жимолости, розы и лаванды – запахи английского сельского сада.

– Мисс Фитцуильям, – кивнул я, пытаясь держаться официально.

– Вы солгали, – повторила она, – ваш отец – Ричард «Чертенок» Грант. Поверить не могу, что не заметила сразу, по вашему лицу. Неудивительно, что вы знали, о чем говорите. Он еще выступает?

– Как вы? – спросил я, чувствуя себя ведущим дневного телешоу.

Улыбка угасла.

– Когда как, то лучше, то хуже, – ответила она. – А знаете, что могло бы поднять мне настроение? Что-нибудь лакомое.

В жизни не слышал, чтобы кто-то употребил в повседневной речи слово «лакомый».

– Куда бы вам хотелось пойти? – спросил я.

Англичане всегда возбуждали в жителях континента сильную тягу к миссионерским подвигам. И время от времени кто-нибудь не робкого десятка отваживался бросить вызов нашей погоде, нашему водоснабжению и нашему юмору, дабы принести на этот несчастный отсталый островок толику жизненных удовольствий. По словам Симоны, одна такая миссионерка, мадам Валери, открыла на Фрит-стрит кондитерскую, а когда немцы ее разбомбили, перенесла свое заведение на Олд-Комптон-стрит. Патрулируя улицы, я проходил мимо сотни раз, но в саму кондитерскую нас никогда не вызывали, ведь там не продают алкоголь.

Симона ухватила меня за руку и буквально втащила внутрь. Витрины тускло поблескивали в дневном свете. На ажурных кремовых салфеточках рядами красовались разнообразные сладости: желтые и розовые, красные и шоколадные, пестрые, как карнавальное шествие.

У Симоны был здесь любимый столик у лестницы, по другую сторону от витрин. Отсюда, заметила она, удобно наблюдать, как посетители входят и выходят, и одновременно следить за пирожными – на случай, если те решат сбежать. Она, похоже, тут давно освоилась, и я предоставил ей право выбора. Себе она выбрала обманчиво компактное слоеное пирожное со сливками и глазурью. А мне заказала шоколадное, с шоколадным же рисунком и взбитыми сливками с шоколадной крошкой. Интересно, подумал я, меня соблазнить хотят или ввергнуть в диабетическую кому?

– Ну, расскажите же, что вам удалось выяснить, – потребовала она. – Я слышала, вчера вы с Джимми и Максом побывали в «Мистериозо»? Ужасное место, не правда ли? Уверена, злодеи там кишмя кишат и вы еле сдерживались, чтобы не арестовать их всех.

Я рассказал, что мы и правда ходили в этот клуб, и да, это действительно средоточие беззакония, но умолчал о Микки Костяшке, который именно сейчас, в момент нашего разговора, лежал в морге Университетского госпиталя, дожидаясь доктора Валида. Вместо этого я принялся вешать ей лапшу о наших рутинных делах, наблюдая, как она ест пирожное. Она поглощала его, как нетерпеливый, но воспитанный ребенок, изящно откусывая маленькими кусочками. И все равно перепачкала губы сливками. Потом слизнула их влажным язычком.

– Знаете, куда вам нужно сходить? – сказала она, когда крема на губах больше не осталось, – в Союз музыкантов. В конце концов, они же обязаны заботиться о своих представителях. Если кто и может знать, что случилось, так это они. Вы будете доедать?

Я предложил ей остаток своего пирожного – и она, прежде чем пододвинуть тарелку к себе, настороженно оглянулась по сторонам, словно набедокурившая школьница.

– Мне никогда не удается вовремя умерить аппетит, – пожаловалась она. – Наверно, организму хочется восполнить недостаток сладостей, съеденных в юности, в те времена ничего нельзя было достать.

– В какие времена?

– В те времена, когда я была юная и глупая, – ответила Симона. На щеке у нее осталось пятнышко шоколада. Я машинально протянул руку и стер его большим пальцем.

– Спасибо, – сказала она. – Пирожных много не бывает.

Как и свободного времени. Я оплатил счет, и Симона проводила меня туда, где я оставил свое авто. Я спросил, чем она зарабатывает на жизнь.

– Я журналист, – ответила Симона.

– На какое издание работаете?

– О, я фрилансер, – сказала она, – как и большинство журналистов сейчас.

– А о чем пишете?

– О джазе, разумеется. Все о лондонской джазовой сцене: репортажи с концертов, сплетни, слухи – большинство моих статей печатаются за рубежом. В основном в Японии, япошки понимают толк в джазе, этого у них не отнять.

Она поделилась подозрениями, что в Токио есть какое-то издательство-посредник, которое переводит ее статьи на японский, причем при переводе ее имя как-то незаметно теряется.

Мы дошли до угла.

– Я пока тут рядом живу, на Бервик-стрит, – сказала Симона.

– С сестрами, – кивнул я.

– Вы запомнили? – улыбнулась она. – Хотя да, вы же полицейский. Вас, конечно, учат запоминать такие вещи. Так что, если я скажу вам свой адрес, вы наверняка запомните и его.

Она назвала адрес, и я сделал вид, что пытаюсь запомнить. Как в прошлый раз.

– Au revoir, – сказала она, – до новых встреч.

И пошла прочь на своих высоких каблуках, бедра плавно колыхались вправо-влево. Я неотрывно глядел ей вслед.

Лесли меня убьет, это точно.

В СТАРЫЕ добрые времена мой папа и его приятели частенько околачивались на Арчер-стрит в надежде получить работу – именно там располагался Союз музыкантов. Сначала я всегда представлял себе несчастных музыкантов, небольшими кучками рассевшихся на тротуаре. Потом увидел как-то раз фото: улицу буквально наводняли люди в темных фирменных костюмах и шляпах-пирожках. Они демонстративно поигрывали инструментами, прямо как мающиеся без дела мафиози – оружием. Безработных музыкантов собиралось очень много, конкуренция была сумасшедшая, и они придумали тайный язык жестов, с помощью которого общались в этом столпотворении. Кулак, двигающийся вверх-вниз, означал, что нужен тромбонист, раскрытая ладонь тыльной стороной вверх – барабанщик, перебирающие по воздуху пальцы – кларнетист или трубач. Это давало возможность остаться друзьями с коллегами-музыкантами, даже если вы перехватили у них возможность сыграть в «Савое» или «Парижском кафе». Папа говорил, если пройтись в те времена по Арчер-стрит, можно было набрать два полноценных оркестра, немаленькую группу, и еще хватило бы на пару квартетов плюс остался бы неприкаянный пианист, который сел бы за клавиши в «Лайонс-Корнер-Хаус».

В наше время музыканты пишут друг другу эсэмэс, договариваются о выступлениях в социальных сетях. А Союз музыкантов переехал за реку, на Клепэм-роуд. Было воскресенье, но я туда позвонил, ибо музыка, как и преступность, никогда не спит. Когда парень на ресепшене понял, что у полиции к ним есть вопросы, сразу дал мне номер мобильного