Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

выпад сделал я. Ложным финтом я заставил Торлафа убрать меч вправо, после чего ударил Дортиалем снизу наискось, метя в левое предплечье. Торлаф вновь сумел увернуться, чем вызвал у меня восхищение. Мало кто из людей, да и из богов, разгадывал этот хитрый финт.

— А ты хорош, старик! — заметил я с той самой уверенностью возмужавшего сопляка, что более всего бесит бывалых воинов. — Мне даже жаль тебя убивать.

Торлаф буквально побагровел от ярости, услышав эти слова. Глаза его налились жёлтым огнём, совсем как у эйнхериев, всласть отведавших дурманящего мёда Хейдрун. Забыв об осторожности, Торлаф набросился на меня. Удары сыпались один за другим. Торлаф бил с обеих рук с быстротой раскрученного вихрем мельничного ветряка. Я встретил этот натиск со всею невозмутимостью, на какую только способен. Одни удары я парировал мечом, от других увёртывался. Одновременно я не переставал следить за воинами Торлафа, особенно за невысоким коренастым молодцом с физиономией, украшенной здоровущим шрамом, что всё время норовил зайти мне за спину. Ну конечно! Молодец выбросил вперёд руку с копьём. Я едва успел увернуться. В тот же миг негодяй рухнул с раскроенным черепом.

Выдёргивая застрявший в лобной кости топор, Торлаф процедил:

— Не лезь, когда тебя не просят!

Торлаф Рыжий Волк нравился мне всё больше и больше. Мне было жаль его убивать. Торлаф был тяжеловат, а учитывая его возраст и бурный образ жизни, не вызывало сомнений, что он вот-вот выдохнется. Вскоре движения Торлафа замедлились, пот, поначалу едва проступавший, ручьями так по побагровевшей физиономии. Я, напротив, ощущал невиданный прилив сил. Со мной всегда так бывает, когда я, наконец, почувствую в полной мере вкус игры. Я бы мог забавляться этой игрой бесконечно, но Торлаф задыхался всё сильнее, а мне не хотелось, чтоб его смерть была жалкой. Великие воины должны иметь великую смерть. И быструю, без мучений.

Я позволил Торлафу предпринять ещё пару атак. Уйдя от очередного выпада, какому суждено было стать последним, я нанёс короткий точный удар. Огонь щитов[8K20] рассёк шею Торлафа Рыжего Волка. Брызнула кровь.

Выронив топор, Торлаф схватился за шею. Я видел, что ему мучительно хочется расстаться и с мечом, чтобы второй рукой удержать ускользающую жизнь. Но настоящий герой должен умереть непременно с верным клинком в руке. Лишь в этом случае ему откроются врага Валгаллы. И Торлаф помнил это. Отдёрнув окровавленную руку, он открыл пути крови и из последних сил провозгласил:

— О'дин!

С этим воплем душа в окружении алой влаги вырвалась из тела Торлафа, и тот рухнул замертво.

Я отсалютовал павшему мечом.

Соратники Торлафа в нерешительности переглядывались между собой.

— Бросьте оружие! — велел я.

Но лишь двое или трое расстались с верными мечами. Прочие колебались. Они колебались ещё и потому, что уловили неясный звук, до того сокрывавшийся шумом яростной схватки. Так стучат конские копыта, когда их много — сорок, шестьдесят или даже сто.

— Бросьте своё оружие! — повторил я. Разбойники продолжали колебаться, когда в распахнутые настежь ворота ворвались всадники. То были разгорячённые скачкой воины из рода Гьюки. Они возвратились домой, и теперь сопротивление утратило всякий смысл. Воины Торлафа осознали это, их окровавленные клинки бессильно пали на землю.

Один 2.1. Владеющий временем

Знаю, висел я

в ветвях на ветру

девять долгих ночей,

пронзённый копьём,

посвящённый Одину,

в жертву себя же,

на дереве том,

чьи корни сокрыты

в недрах неведомых.

Речи Высокого, 138

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В этой главе мы узнаем о мечтаниях и чаяниях второго героя нашего повествования, великого и ужасного Одина, владыки Семьи Солнца. Мы побеседуем с мудрым Головой, изопьём священного меду и начнём путешествие по несуществующим мирам.

Сим кончается слово вёльвы.

Я бросил взгляд на тень. Она улыбалась мне. Хорошенькое начало для сумасшедшей пьески? И по небу плыли киты, по земле катились светящиеся, подобно солнцу, кольца, а само солнце сморкалось в кисейное облачко, ибо было простужено. Порой мне кажется, что всё это реально. Порой я сознаю всю фантасмагоричность реального. Порой я понимаю, что всё это реально, но не со мной. Лиловые деревья, розовое небо, чёрная вода. И улыбающаяся тень. А почему бы и нет? Ведь нашёлся же некто, видевший улыбающегося кота, хотя всем известно, что коты не улыбаются. Коты — очень серьёзные создания, всецело поглощённые собственной персоной. Котам не до улыбок. А тень…

Тени вообще не было. Это единственное место в мирах, где никогда не бывает тени. И не просто потому, что солнце висит точнёхонько над головой, ведь в этом случае достаточно вытянуть перед собой руку. Тени нет, потому что её не может быть в месте, являющемся вершиной миров, месте, сплошь покрытым ослепляющим золотом. Сверканье моря[8K21] не даёт тени, даже на солнце. В этом главное свойство золота, все остальные сочинены досужими на выдумку людьми. Золото совершенно, а совершенное не склонно к изменению и потому не имеет отражений. А тень — отражение.

Было душно, и оттого гулко бухало сердце. В последнее время я почти не следил за здоровьем. У меня было множество проблем в Семье, мне досаждали раздоры между Детьми Солнца, непредсказуемыми и своенравными. Я много ел и много пил, меня душили кошмары, рождаемые видениями от путешествий по мирам. Меня душила тень, расползавшаяся всё более, по мере того как отступало солнце и на смену чистому золоту приходила косная, пропитанная тленом и болью материя. Тень становилась больше и больше, превращаясь в чёрное ничто Хель. И это ничто душило меня.

Перешагнув, опершись на посох, поверх золотистого ручейка, я ступил на тропинку, ведшую на вершину холма. Блеск становился нестерпимым. Надвинутая на лоб шляпа от него не спасала. Не выдержав, я сначала прищурился, а потом и вовсе затворил слезящийся глаз. Он плохо видел, лишённый своего лунного брата. Я ходил этой дорогой столь часто, что знал её наизусть. Здесь — поворот, здесь — небольшой камешек, а здесь — утыканный золотыми шипами розовый куст. Теперь нужно сделать шаг чуть шире, чем обычно. А теперь можно и открыть глаз.

Передо мной было дерево. Огромный ствол его бугрился мощными, покрытыми шероховатой корой мускулами, крона устремлялась ввысь, где пропадала из виду, выделяясь на фоне солнца крохотной чёрной точкой. Тулово великана, покрытое многочисленными дуплами и трещинами, поддерживали три громадных корня. Их узловатые щупальца, покрытые святящимися побегами, образовывали подобие арок, причудливо обрисовывавших небольшую площадку, сплошь залитую чёрным. Лишь здесь была тень, к