Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Голова энергично дёрнулась, словно желая сползти с каменных плеч.

— Я не говорю о переселении душ. Это слишком упрощённый подход к проблеме. Подумай вот над чем. Обратимся к тому моменту, что означает начало. Начало для тебя и для мира. Что было началом для мира?

— Не знаю, — честно признался я.

— Правильно. А что было началом для тебя?

— Рождение?

— Выходит, что было время, когда тебя ещё не было. И ты был ничто?

— Да. — Я усмехнулся. — Но это только между нами!

Мимир заговорщически подмигнул левым глазом.

— Конечно между нами! Идём дальше. Тебя, как и любое другое существо, ужасает смерть, то есть ничто, какое, по-твоему, следует после состояния, именуемого жизнью? Я не ошибаюсь?

— Всё верно.

— Но почему, в таком случае, тебя не ужасает ничто, какое было до твоего появления на свет?

Довод был неожиданный, но показался мне убедительным. Я призадумался. Мимир терпеливо дожидался, пока я не признался:

— Не знаю.

— А меж тем они совершенно не отличаются — ничто до жизни и ничто после её.

— Пусть так. Но я не испытываю желания становиться ничто.

— Вторая ошибка. Почему непременно считать, что ничто — полная противоположность жизни? Допустим обратное. Положим, любое живое существо, человек ли, бог, может пребывать в двух состояниях — как часть мира, осознающая себя частью, и как часть, осознающая себя целым. И что осознание целым и есть состояние ничто.

— Ну и что из этого следует?

— Лишь то, что некто, сознающий себя частью, может осознать себя и целым. — Мимир нахмурил лоб. — Ты научился путешествовать по мирам, глотнув священного мёда. Не спорю, это могучий способ познания. Но он не даёт почувствовать себя целым. Впадая в священное забытьё, ты продолжаешь ощущать себя частью, ты продолжаешь козырять своим неизменным «я». Но «я» может проникнуть лишь в самые поверхностные грани непознанного. Дальше его не пускает страх — страх раствориться с бесчисленных мириадах «я», образующих «мы», вернее, даже не «мы», а гигантское всеобъемлющее «Я». Твоё «я» слишком эгоистично, чтобы согласиться стать частью «Я», ощущая при этом себя целым. Твоё «я» дрожит за свою целостность. Это страх интеллекта, одной из двух составляющих того, во что ты не веришь и что я склонен именовать душою. Это страх убогого существа, именующего себя человеком.

— Ты забываешься. Мы — боги.

Мимир ощерил зубы в подобии усмешки.

— Скорей мы именуем себя богами. Да, ты и тебе подобные обладают качествами, какие ставят вас выше людей и других обитателей Среднеземья, но данное обстоятельство вовсе не даёт оснований считать вашу внутреннюю суть выше человеческой. Формою и возможностями вы действительно боги, но в душе вы люди — тщеславные, мятущиеся, испуганные. Вам так и не удалось изжить тварной натуры, а, быть может, это люди переняли всё худшее, что заложено в божестве. Люди переняли страх: страх смерти, страх отречения от «я». Вы все живете грёзами, наслаждаясь настоящим и дрожа при мысли о будущем, какое отождествляется у вас со смертью.

Саркастичный тон Мимира раздражал.

— Можно подумать, что ты не боишься смерти!

— Не боюсь. Её просто нет. Я понял это, когда овладел искусством сливать своё ничтожное «я» с тем величественным целым, что правит миром.

Я шутливо погрозил голове пальцем.

— Не забывайся, миром правлю я!

Мимир отмахнулся от меня энергичным кивком головы, словно от надоедливой мухи.

— Какое там правишь! Править может лишь тот, кто осознал величие собственной души, кто осознал величие мира, кто научился вливать свою душу в мир. Ты повелеваешь горсткой ничтожеств и претендуешь на то, чтобы править безграничностью мира!

— Насколько я понял, для того чтобы перестать быть ничтожеством я должен убить себя, умереть!

— Ты должен научиться умирать.

— Разве умереть и научиться умирать — не одно и то же?

— Нет. В первом случае речь идёт о факте свершившемся, во втором — лишь о возможности.

— Другими словами, ты хочешь сказать, что, научившись умирать, я умирать вовсе и не обязан.

— Ты удивительно догадлив!

Я постарался не обращать внимания на усмешку Мимира.

— Стараюсь. — Тень ухмыльнулась мне. Я пару раз моргнул, но так и не смог прогнать её. — Умение умирать должно дать мне способность слияния с твоим дурацким «Я»? Право, никак не могу понять, что же это такое.

— Этого невозможно объяснить. Ты должен постичь это сам. Но некоторые называют это Судьбой, некоторые Богом, некоторые Мировой Волей. Мне нравится другое определение.

— Какое же?

— Единственно реальное. Всё остальное — иллюзия, порождённая капризом времени.

— И это твоё Единственно реальное даст мне познание мира?

— Абсолютное. Разве можно ещё познать реальность миров как не через Единственно реальное, миры определяющее.

— Но ты можешь гарантировать, что я вернусь из этого путешествия?

— Я не страховая компания, чтобы давать гарантии, — сухо ответил Мимир. — Но я каждый раз возвращаюсь.

— Да, но ты столь умён… — решил я польстить голове.

— Для этого не нужно быть семи пядей во лбу. Достаточно иметь отважное сердце. — В голосе Мимира зазвучал вызов. — Ты имеешь такое сердце, Один?!

Не хватало ещё расписаться в собственной трусости!

— А ты как думаешь? — спросил я, уклоняясь от прямого ответа.

Мимир оказался не менее ловок.

— У меня нет определённых соображений на этот счёт. Ты ни разу не предоставил мне возможности убедиться в своей отваге, но не дал и повода в ней усомниться.

— Спасибо!

Я по-настоящему разозлился. Я никогда не считал себя трусом, да и не был им. Я первым метнул копьё в войне с ванами, я возглавил борьбу с могущественными ётунами, и не один из них нашёл свой печальный конец, пытаясь состязаться со мной в мудрости или силе. Я никогда и никому не давал повода усомниться в своей решимости.

— Достаточно слов. Я согласен испытать себя смертью, если только это действительно поможет мне постигнуть мудрость миров.

— Только не надейся на моментальное прозрение. Тебе предстоит научиться умирать не единожды, и лишь в этом случае ты познаешь высшую истину, какая дарует истинное величие. Мудрый заметил: «Дорого искупается — быть бессмертным: За это умирают не один раз при жизни»[8K22]. Отважный, желающий стать мудрым, должен внять этому совету. Он должен взять в руки копьё и пригвоздить себя к священному ясеню Иггдрасиль, который единственный является вещественным выражением Единственно реального. Ты провисишь на этом древе девять долгих ночей. Чрез первую, самую трудную искупительную жертву ты постигнешь первую из тайн. Ты научишься управлять временем. — Я хотел вставить словцо, но Мимир не позволил, предупредив мою мысль. — Ты научишься управлять временем