Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

меня, многократно превосходила те слабые усилия, на какие способно истерзанное болью тело. Крича от ненависти и отчаяния, я был вынужден уступить. Меня повлекло вперёд, прямо в чёрную бездну, очерченную громадными, стёршимися от старости и обильной пищи зубами. Нет — клыками! В последний миг я понял, что это клыки. А потом всё стало чёрным. Я стремительно падал вниз. Свистел воздух, гудели трубы, шумели вековые деревья. Чёрное начало играть блёстками — розовыми и серебристыми, похожими на полночные звезды. Эти звезды росли, пока не превратились в цветы — чёрный отблеск печалей и красный символ побед. Цветы рвали бездну на разноцветные лоскутья. Так разваливается под ударами меча могильный креп, загораживающий дорогу к свету. Справа-слева, наперекрёст и дважды сверху.

Мир взорвался светом. Тьма ушла, а вместе с ней ушла и боль. Вернее, она не ушла, а лишь спряталась, чтобы снова вернуться. Дождаться, когда станет худо, и прийти, грубо пнув ногой притворенную дверь. Но она отступила, сделав меня счастливым, и я был благодарен за это. Вне себя от восторга я воспарил ввысь. Я поднялся над зелёным, оказавшимся лугом, и над белым, оказавшимся скалою, на какой был разбит луг, и над красным, оказавшимся грандиозным осенним лесом, в центре которого одиноко росла скала, и над синим, что питало море, окружавшее чудный лес. Я поднялся надо всем этим и устремился в неведомую даль — туда, где сияло солнце. Я летел навстречу солнцу, ощущая, как отступают терзавшие меня страхи. Мимо проносились планеты и образы. Первым мне повстречался багровый Марс, похожий на огромный валун, на котором восседал бородатый здоровяк, плотно затянутый в медный панцирь. Развевающийся по космическу ветру плащ здоровяка отливал багровым. Он приветливо помахал мне мечом и унёсся туда, где вели нескончаемую войну вспыхивающие и гаснущие звезды. Потом показалась Венера, обернувшаяся сначала кошкой, а затем и женщиной. У женщины была кошачья голова, роскошные груди и изумительной белизны тело. Она наслаждалась страстью, какую сама себе выдумала. Следом появилось огромное кольцо, катимое бородачом в белых одеждах. Кольцо распалось на три обруча, и бородач с редким искусством начал вращать их, забрызгав всё вокруг молосивой изморосью. Откуда-то сверху прыгнул парнишка с костяным жезлом в руке. Он был тощ, долговяз и нахален. Парнишка подмигнул мне, а затем ухмыльнулся знакомой улыбкою Локи. И плыли звезды, большие и маленькие. Одни из них вполне могли уместиться даже и на ладони, громадность других невозможно было даже вообразить. Звезды переливались тридцатью тремя оттенками — от белого до чёрного. Здесь были самые причудливые цвета, образовывавшие рисунки, дерзостью способные спорить с тропическими соцветиями — зелёные с малиновым глазом посреди, фиолетовые в снежную жилку, вишнёвые в салатовые листочки. И вот звёзды исчезли, и я увидел цель своего путешествия — землю. Она цвела, она пылала, она рыдала и смеялась. Я полетел к ней, распахнув крылья, подобно взвивающей вниз птице. Перья, покрывавшие мои ставшие когтистыми пальцы, трепетали, встречая сопротивление плещущего в глаза воздуха. Я летел, ощущая несказанный восторг, я летел, ощущая невыразимую боль. Она вернулась, и ухмылялась мне омерзительной улыбкою Хель цвета подгнившего мяса.

Я упал на землю с такой силой, что рассыпался на кусочки. Сотни и тысячи осколков, какие не под силу собрать даже смекалистым цвергам. И я стал собираться сам, ощущая, как каждое крохотное движение отдаёт болью. Я выл, я орал, я вопил, я проклинал себя и Мимира, но я собирал воедино суть, бывшую мной. Прошёл не день, прошёл не год, прошёл век, прежде чем я ощутил, что соединён воедино, подобно замысловатой мозаике. Я поднялся на руки и расправил ноги. Всё изменилось. Земля надо мной, я ходил ногами по облакам, рискуя провалиться в сладкий кисель Млечной дороги. Потом предо мной предстал ухмыляющийся змей, по-конячьему загоготавший:

— Что-то не так?

— Не так, — ответил я и начал сбирать себя заново.

Минул ещё век, прежде чем я сумел встать на ноги. Это был я и словно не я. Крепко зажмурившись, я изучил себя со стороны, увидев высокого стройного мужчину с пышной копной темно русых волос и резко очерченным безбородым лицом. У меня были руки воина и упругие ноги пляшущего на проволоке скомороха. Я всегда мечтал быть таким, и я им стал. Тогда я открыл глаза и осмотрелся.

Передо мной расстилалась равнина, сплошь покрытая чёрными розами. Она цвела и благоухала. Я двинулся вперёд, терзаемый болью от терний и чудовищной силы ароматом, источаемым цветами. Я шёл к горе, видневшейся вдали — ослепительно белой, покрытой блестящей золотой шапкой. Эта гора скрывала в себе истину. Я ещё не знал, но чувствовал, что её зовут Хара — Высокая Хара.

Я шёл, испытывая неодолимое желание упасть и уснуть, столь силен и пьянящ был аромат цветов. Где-то высоко в небе пели птицы, казавшиеся крохотными колибри. На деле это были громадные райские птицы, чьи крылья как паруса драккара, а оперенье отливает ультрамарином. Я успел избить о камни ноги и притомиться, когда повстречал кошек. Их было две — цвета пустыни с лазоревыми глазами. Лениво лежавшие на вытоптанной посреди розового поля полянке, они привстали при моём появлении.

— Смотри, человек! — удивлённо сказала первая, с небольшою огненною гривой, тянущейся ото лба к украшенному кисточкой хвосту.

— Не похож, — не согласилась вторая, размером поменьше.

Первая кошка плотоядно облизнулась и предложила:

— Давай-ка его съедим!

— Так нельзя, — рассудительно покачав головой, не согласилась вторая. — Сначала следует узнать, кто он и что ищет в краях, где живут боги. Кто ты? — спросила она, обращаясь ко мне.

«Я Один, владыка Асгарда», — хотел ответить я, как вдруг понял, что я вовсе не Один. Я был кем-то другим, чьего имени не знал. И я не был богом, я был человеком. Я был могучим человек. Я вдруг ощутил в себе такую силу, какой не знал, даже будучи богом.

— Я человек! — гордо ответил я.

— Мы это видим, — сказала первая кошка. — Но как твоё имя?

— Меня зовут Человек!

Кошки переглянулись. Я не мог не заметить растерянности, промелькнувшей в их взорах.

— Чудно', — сказала вторая, понимая голос. — Многие приходили сюда, но ни один из них не называл себя Человеком. Каждый имел имя — напыщенное и жалкое. Одни называли себя богами, другие — героями, третьи — избранными. И каждый имел душу — алчную и дрожащую.

— И каждый имел плоть, сочную и сладкую! — облизнулась первая из кошек.

Она явно намеревалась прыгнуть на меня, но, странно, я не почувствовал даже робости. Не говоря уже об одном