Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Тропинка исчезла, смытая недавними дождями. Я направил скакуна просто вверх по склону и вскоре очутился на вершине холма, откуда открывался великолепный вид на окрестности. Справа чернел большой лес, где-то за ним должна была находиться невидимая стена, отделяющая Вёрланд от Ётунхейма. Пред самым лесом, выбегая из него и устремляясь в расположенную ниже падь, сверкал скользкой змейкой ручей, по обеим сторонам которого теснились невысокие бревенчатые домишки — селение Глертин, к какому я и держал путь. В отличие от деревень в наших краях, здесь не было ни оборонительной стены, ни даже вала. Кого было бояться диким волкам, не имевшим за душою никакого имущества, кроме наживы, захваченной в предыдущем набеге. Глертин было невелико по размерам — несколько десятков, самое большее — сорок домов. В центре его возвышалось жилище конунга, где хранились награбленное добро и запасы пищи и где собирались воины, распивая горькое пиво и славя дарящих победу богов.

Я остановил Грани и задумался над тем, что же делать дальше. После долгого, почти двухмесячного, полного опасностей пути я, наконец, достиг цели. Я сражался с дикими зверьми и разбойниками, едва не погиб под лавиной и лишь чудом спасся от козней цверга. Мне приходилось страдать от полночного холода и мучиться под полуденным солнцем. Порой я не имел куска хлеба, случалось, целыми днями не видел ни одного живого существа, исключая вездесущих крыс и ворон. И вот моё путешествие подошло к концу.

Я смотрел на селение Глертин и не знал что делать. Прежде всё казалось предельно простым. Нужно лишь добраться до цели, вызвать негодяя Хундинга на поединок и убить его. Со смертью Хундинга мой отец обретал успокоение в хладной могиле, а роду уже не грозило испытывать стыд за неотмщённую смерть конунга. Но представлявшееся столь простым, на деле оказалось сложным. Да, я сумел добраться до деревеньки Глертин. Я стоял на холме, а она простиралась передо мною гроздью игрушечных домиков, слепленных из песка. Мне стоило лишь тронуть коня, и вскоре я стоял бы посреди деревни, окружённый сбежавшимися поглазеть на незнакомца мальчишками. Но что дальше? Выкрикнуть слова обвинения в лицо Хундинга и вызвать его на поединок? Но конунг может лишь посмеяться и приказать убить меня, а воинов у него для того предостаточно. И большинство из них владеют клинком и топором куда лучше меня, не так давно взявшего в руки боевой меч. А даже если Хундинг и примет вызов, мне трудно рассчитывать на победу в этом поединке. Я мог быть сколь угодно уверен в своих силах, боги и впрямь не обидели меня ни мощью рук, ни быстротой, но и конунг был ещё не стар и наверняка искушён в бою. Об этом можно судить хотя бы по тому, что он сразил в поединке славного Сигмунда, моего отца, который владел мечом лучше, чем обжора ложкой. Правда, у нас повелось считать, что Хундинг убил отца подло, ударом в спину, но я-то знал, что это ложь. Я видел тело отца. У него были две глубокие раны — одна в боку, другая рассекала шею от левого плеча к правой груди. Как ни старайся, подобный удар не нанести со спины. Хундинг дрался честно, и он дрался здорово. Его шайка, небольшая числом, разграбила наше селение, хоть мой род и считался одним из самых могущественных на Юге. Обесчестив женщин и похитив столько добра, сколько можно было унести с собой, разбойники бежали. С тех пор минуло немало лет, и всё это время я копил в душе ненависть, терпеливо дожидаясь того мгновения, когда смогу отомстить за отца.

Этот миг настал, когда мне исполнилось шестнадцать зим. Мать собрала меня в путь, сказав на прощание:

— Ты юн, мой сын, но юность не должна помешать в твоей мести. Возвращайся с победой, Сигурд или не возвращайся совсем.

Мои ж сородичи оказались скупы на слова. Они давно тяготились тем, что ими правит женщина, пусть даже выступающая от имени юного конунга. Им нужен могучий вождь, пользующийся авторитетом у соседей. Я должен был доказать, что достоин быть им, или исчезнуть из отчих краёв.

И я исчез, ещё не зная, смогу доказать или нет. И я сумел доказать себе, что могу, достигнув лежащего на другом краю Верланда селения.

Солнце уже катилось к чёрному, словно корабельный вар, лесу. Я мог достичь деревни лишь в сумерках, а в это время появляются только враги. Поэтому я благоразумно решил переночевать прямо здесь, на холме.

Вообще-то холмы далеко не лучшее место для ночлега. Под холмами обыкновенно располагаются чертоги цвергов, какие — я про цвергов — не отличаются гостеприимством к путникам, отваживающимся остановиться на ночь в их владениях. Но чем, скажите, лучше ночевать в лощине, полной волчьих следов и костей — свидетельств былых пиршеств, или в лесу, где рискуешь быть застигнутым врасплох не тем, так иным злосущным существом, не исключено, что самим великаном. Ведь все знают, что в северных лесах нередко прячутся пробравшиеся из Ётунхейма турсы. Они охотятся в этих лесах на людей.

С такими весёлыми мыслями я стал готовиться ко сну. Я расседлал Грани, коня могучего, своенравного и безгранично мне преданного. Пустив Грани пастись на лужайку подальше от распадка, я наскоро перекусил. Костра я разводить не стал, дабы не привлекать внимания людей и прочих тварей. Поэтому пришлось удовольствоваться более чем скромной трапезой. Я съел кусок чёрствого, словно камень, хлеба и полоску мяса, солёного столь рьяно, что защипало губы. Запив эти яства водою из фляги, я завалился спать, не забыв сунуть под голову верный Трунгнир.

Я рассчитывал спать чутко, но вопреки собственному желанию уснул крепко, словно провалился в чёрный колодец. Мне снились рычащие волки и ослепительно блестящие в ночи клинки. Волков было двенадцать, клинков — равное им число. Сцепившись в отчаянной схватке, волки и клинки нещадно истребляли друг друга, пока, наконец, не остался последний клинок. Умирающий, на остатнем вздохе, он обратился в солнечный луч, какой, вонзившись в дремоту за глазами, развеял сон.

Вздрогнув, я вскочил на ноги. Солнце уже приподнялось из-за виднеющихся вдалеке гор. Вершину моего холма заливал тусклый свет, расположившаяся внизу деревня Глертин была погружена во тьму и сон. Вопреки опасениям, ночь прошла спокойно. Я был цел, Грани — тоже. Наевшись травы, мой конь посапывал неподалёку, поджав под себя передние ноги. Подрагивая от утреннего холода, я взялся за костерок. Теперь, на свету, он вряд ли