Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

не позор для воина. Ты вернёшься в свою деревню и расскажешь всем, а в первую очередь Хундингу, что Сигурд, сын Сигмунда, отомстил за смерть отца, умертвив в честном бою двух трусливых его сыновей. Ты расскажешь, как Гутрум бегал от моего меча и как он молил о пощаде!

Болен скрипнул зубами и, судорожно хватаясь пальцами здоровой руки за траву, попытался привстать.

— Никогда! Я скажу, что ты напал на нас подло и убил Гутрума и Иварда ударами в спину.

— Тебе не поверят. Все знают, что только трус достоин позорной казни[8K26]. И ты расскажешь об этом Хундингу.

— Лучше убей меня!

— Не дождёшься. Ты не заслужил сегодня смерти воина, ты не заслужил её сегодня вообще. Ты честно сражался, и я готов засвидетельствовать это каждому. Ты поправишься и найдёшь меня, и тогда пусть меч решит, кто из нас достоин пройти путь в Валгаллу.

Лицо Болена перекосилось от боли и ярости.

— Убей! — простонал он.

— Нет! — отрезал я. — Ты расскажешь, как всё было, и пусть жена Хундинга уронит росу горя[8K27] на траурные одежды, как роняла её моя мать, утратившая в расцвете лет верного мужа! И передай Хундингу, что я жду его. Пусть объявится, если осмелится, в моих землях, и я докажу ему, что сын Сигмунда достоин славы отца равно в той степени, в какой Гутрум и Ивард недостойны славы самого Хундинга!

— Ты должен был сам сказать это Хундингу.

Я хмыкнул. Неплохо бы, но я не стремился немедленно сложить голову. Я ещё не так много получил от жизни.

— Я скажу ему это, когда он найдёт меня. А теперь прощай!

Перед тем как покинуть владения Хундинга, я поймал одну из лошадей и помог обессилевшему Болену взобраться в седло. Я боялся, что в противном случае он не доберётся до деревни, хотя скорое появление раненого воина в ней могло обернуться для меня серьёзными неприятностями. Направив лошадь к деревне, я вскочил на Грани и погнал его прочь — на юг. Я свершил свою месть и теперь должен был позаботиться о том, чтобы подобное не удалось и Хундингу.

Быть может, меня и искали. Я даже уверен, что Хундинг выслал погоню. Но Грани — стремительный конь. Мало какой скакун может сравниться с ним в скорости и выносливости. По крайней мере, мне не приходилось встречать такового. Я подгонял жеребца, и он нёсся так, что свистел в ушах ветер. До вечера мы проделали путь, какой перед этим отнял у меня по меньшей мере три дня. Так же быстро мы двигались и на следующий день. Я останавливался лишь дважды, чтобы напиться и дать коню подкрепить силы луговой зеленью. Только на третий день, к полудню, когда Грани валился с ног, а я из седла, настало время для отдыха. Перед этим я повстречал на дороге двух путников и разжился у них нехитрой снедью. Так как те не горели желанием расставаться с припасами, мне пришлось поучить их мечом. Но я был милосерден и бил плашмя, с тем чтоб нанести не рану, а лишь кровавый рубец. Моей добычей стала краюха хлеба, несколько ломтей мяса, полголовы сыра и кувшин доброго пива. Выбрав укромное местечко в ближайшем леске, я расседлал Грани, предоставив ему лакомиться травой, а сам набил брюхо мясом, сыром и хлебом.

Потом мы уснули, и эта была первая ночь, прошедшая спокойно, хоть мне и пришлось, прервав сон, отгонять мечом какое-то шкодливое существо, похожее на маленького цверга. Но сердце моё билось ровно, ибо было насыщено местью. Наутро я продолжил путь, а спустя три или четыре дня достиг гор, разделявших Север и Юг. Горы были наиболее опасной частью пути, так как грозили лавинами, холодом и безлюдьем. Их можно было обогнуть, но в таком случае мне пришлось бы проделать втрое долгий путь по землям, населённым враждебными родами. Я предпочёл краткую, хоть и самую трудную дорогу.

Пред тем как вступить в пределы гор, я запасся пищей, вновь обобрав путников. На этот раз их было трое, и они пытались защищать добро оружием. Прежде я отступился б, но сейчас им пришлось иметь дело совсем с другим Сигурдом, познавшим вкус мести и смерти. Я тяжело ранил одного из них и убил второго. Моей добычей, как и в предыдущий раз, стали хлеб, сыр, мясо и пиво, а также несколько кусков отменно посоленной рыбы и кошель с серебром, принадлежавший убитому. Запасшись провизией, я начал подниматься в горы.

Горы всегда поражали меня своей необъятностью и тайною угрозой, гнездящейся в грозно нависающих пиках и ниспадающих до самых чертогов Хель ущельях. В них была мощь, равной которой обладало разве что море. Ни холмистая равнина, ни даже Мюрквид[8K28] не могут сравниться в грозной мощи с горами.

Я любовался застывшей шеренгой богатырей, облачённых в сверкающие льдом и снегом шеломы. Я восхищался их грозной мощью, я приходил в восторг от кряжистой ширины их каменных торсов. Я упивался воздухом гор, сухим и ядрёным. Я пил горную свободу, словно крепкое, неотцеженное пиво, и хмелел, готовый кричать от восторга. Я возносил хвалу горам — безжизненным и бесплодным, но дарящим силу, бодрость и невиданную мощь духа. Я кричал словами, принадлежащими не мне. Я пел песню, исторгнутую величием гор из поражённой восторгом души.

Я пел песню гор. Я пел, невзирая на лавины, гулко прыгавшие под звуками моего, обрётшего невиданную силу голоса. Я поднимался к самым вершинам и сходил вниз. Грани скользил и оступался на льду и коварном, скрывающем трещины, снегу, но ступал звонко и весело. Он был бодр, хотя в этих краях почти не сыскать травы. Он был бодр, ибо голод дарует счастье быть бодрым, а пьянящий горный воздух дарует силу и мужество.

Пришла ночь, и светили звезды, близкие как никогда. Звезды жгли холодом и далёким светом. Звезды дышали в тон с горами, звезды пели хвалу ночи, бесконечному времени и бескрайнему пространству, тем вечным и нескончаемым истинам, лишь какие достойны великой песни. И наступал день, и восходило солнце, появлявшееся в горах рано, когда прочая земля ещё в объятиях подлунной неги. Солнце погружалось в ледники и сверкало так, что слезились глаза. Солнце жгло холодом поутру, ибо лучи его были во власти сна. Днём же оно опаляло огнём и нависало так низко, что казалось, сделай ещё шаг ввысь и сможешь прикоснуться к нему рукой. Солнце плавило горы, и они рыдали огненными слезами, застывавшими на шершавых спинах гор