Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

такое атрибут? Спросите об этом у Вора великанов, а ещё лучше — у самого Владыки повешенных[8K32]. Они любят поговорить на темы, о каких не имеют ни малейшего представления. Существует один-единственный атрибут — сила. Всё остальное — ничто в сравнении с ней.

Уар-уув! Не люблю этого красавца! Хотя некоторые недоумки и утверждают, что он приходится мне отцом. Какая чушь! Дурррь! Вот это смачнее. А ну-ка, продемонстрируем ему зубки!

— Привет, тварь.

Приходится покорно проглотить и тварь, и небрежное почёсывание под шеей — тоненько звенит оправленный в серебро камень, окончание невидимых пут Глейпнир. Меня всегда поражало, как этот мерзавец ухитряется безнаказанно прикасаться ко мне. Он ведь не самый сильный, далеко нет. Но ловкий. И хитрый. Он всегда успевает вовремя одёрнуть руку. Как бы я не пытался на излёте движения дотянуться до пальцев. Но сегодня я делаю вид, что спокоен.

— Доброе утро, Локи.

Наглец смеётся.

— Разве сейчас утро?

— А разве это имеет значение?

— Для тебя — нет, — соглашается Локи. Он ослепительно красив, просто спасу нет! Старикашка Фрейд, не тот, что сочинял небылицы про фобии и психозы, а другой, баловавшийся ваянием[8K33], очень точно поймал лицо нашего красавца в том металлическом болване, которому назначено очутиться в славном граде Копенгагене, но переборщил с сарказмом. Он придал Локи ухмылку иезуита, соблазняющего Еву, а наш приятель улыбается открыто. И очень красиво — всеми своими тридцатью двумя зубами. Поверили? И напрасно, я пошутил. Только волк может улыбаться сразу всеми своими зубами. Человеку дано демонстрировать лишь стёртые клыки. Впрочем, зубки Локи остры, хотя он и старательно скрывает это. Он мне симпатичен, и если принять во внимание глупое предположение, что я веду род от богов, я, наверно, предпочёл бы, чтоб моим отцом был Локи. Но ещё с большим удовольствием я бы оттяпал ему ногу или голову.

— Не выйдет, — покачал головой Локи.

— Знаю, — согласился я. Время моментально утратило свою бесконечность, и мы очутились в настоящем.

— Как спалось? — холодно поинтересовался Локи. У Локи есть дурная привычка спрашивать ни о чём.

— Никак.

— Она приходила?

— Нет.

— Лжёшь.

Я помотал башкой, давая понять, что не лгу. Не думаю, чтобы Локи поверил. Он не из тех, кто верит словам. А я не из тех, кто всегда говорит правду.

— Она приходила, — настойчиво повторил Локи. Я сделал жест, заменяющий тот, что делают люди, пожимая плечами.

— Тебе лучше знать.

Да, за этой пустой болтовней я не успел объяснить суть данной перебранки с красавцем Локи. Дело в том, что меня повадилась посещать некая женщина. Я назвал её — Золотая Дама. И не потому, что здесь, в Асгарде, в почёте золото, из которого сделано решительно всё — даже миска, в какую мне наливают ячменную похлёбку. Просто моя незнакомка и впрямь золотая. У неё золотые волосы — густые и блестящие, волною спадающие до середины спины. И совершенно изумительные глаза — с фиолетовым золотом. Словно у марсианки. Помните, как там у Бредбери — они были смуглые и золотоглазые. И ещё золотое платье, формой напоминающее тунику. Хотел бы, чтоб мне объяснили, что такое туника. Я не знаток женщин. Не знаток в том смысле, что не могу судить о них, как человек, а как волку, они кажутся мне не более чем добрым куском мяса. Но если рассуждать подобным образом, Золотая Дама — самый прекрасный кусок мяса, какой я встречал в своей жизни. Когда она является ко мне, — а приходит она исключительно в снах, — я улыбаюсь. Я чувствую, что улыбаюсь. А это само по себе удивительно. Ведь волки не умеют улыбаться, мы можем лишь скалить клыки.

Так вот, Золотая Дама приходит ко мне в снах. Она улыбается — улыбается так, что сладко щемит в груди. И возникает ощущение, что я уже когда-то знал её. Когда-то очень давно. Когда-то… Но когда? Этого я не знаю. Не помню. Хотя я помню всё, что приключилось в моей недолгой жизни. А ещё Золотая Дама говорит мне добрые слова. Я не понимаю их смысл, но чувствую, что они добрые. Она словно оправдывается передо мной. Или что-то обещает. А потом она уходит, и я просыпаюсь. И всё.

Однажды я имел глупость рассказать о Золотой Даме Локи. Вроде как похвалился. Локи воспринял мои слова неожиданно серьёзно и потом каждый раз непременно расспрашивал о Золотой Даме. Сдаётся, — а вдруг, — моя незнакомка посещает и его. Но Локи скрытен, от него не дождёшься ответа, а если и дождёшься — то не того, какой намерен услышать.

Вот и сейчас он стоит и улыбается. Причём улыбка не выражает ни единого чувства. Попробуй, пойми, о чём он думает. Обыкновенно я чувствую настроение своих гостей, порой даже могу угадать их мысли. Только не Локи. И ещё Одноглазый — он тоже глубоко прячет свои чувства. Так глубоко, что не дотянуться.

— Точно, не дотянуться, — словно соглашаясь, говорит Локи. Кажется, я рычу от злобы. А что ещё остаётся делать тому, чью шею обвивают неразрывные путы и чьи мысли только что были прочитаны бессовестным проходимцем. Только рычать!

Локи смеётся. Смейся! Смейся! Смейся, паяц…

Локи смеётся и уходит, оставляя меня одного. Одного наедине с горькими чувствами и раздумьями. Эти проклятые мысли прямо лезут в голову, раздирая её на куски. В мгновения одиночества, а они бесконечны, я думаю о многом. Когда ты лишён действия, остаются только раздумья. Иногда я думаю ни о чем. Разве это возможно? — спросите вы. Ещё как! Попробуйте-ка сами! Сядьте в мягкое кресло, тупо уставьтесь в тёмное окно и думайте. Думайте о той мягкости, в какой покоитесь, и той темноте, какую видите. И тогда вы поймёте, что значит думать ни о чем. Именно так сходят с ума. Я знаю, именно так. Но я не хочу сойти с ума, ибо чувствую, что близок конец этого мира. Не знаю почему, но близок. Он близок потому, что я знаю почему. Иллюзорность, акварельные краски — вот суть мира, в каком мы живём. Древо Иггдрасиль пустило пустые побеги. Почти каламбур! Но они и впрямь пустые. Всё вокруг, все эти миры — лишь мишура. Существует лишь Священный ясень, великий маг, придающий блёсткам мишуры видимость гармонии и бытия. Вот Дети Солнца кричат, что они — боги, а я знаю, я уверен, что Иггдрасиль, чей шершавый на ощупь ствол я орошал щедрой струёй, метя силою запаха, и есть единственный, тот самый бог. Недаром Одноглазый пригвоздил себя к стволу Древа.