Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

не тем примитивным способом, каким владеют все, кому не лень, начиная от асов и кончая последними ётунами. Ты подчинишь себе время, научишься останавливать и даже поворачивать его. Это будет первым шагом к могуществу, к какому ты с такой страстью стремишься!

Мимир умолк, словно давая возможность осознать смысл своих слов. Но я уже всё решил, и не требовалось красивых фраз — убедить меня.

— Будь по-твоему! Завтра я начну свой путь к смерти!

Узкие губы Мимира скривились ухмылкой.

— Зачем откладывать на завтра?

— Причина проста. — Я развёл руками. — У меня просто нет копья, каким бы я мог пронзить свою грудь!

— Не стоит лицемерить, Один. Ведь у тебя есть посох…

— И что же?

— Так поверни рукоять!

Призна'юсь, не сумел скрыть недовольной гримасы. Мимир знал слишком много, непозволительно много даже для головы. Обладающему подобным знанием нет места в мирах. Но Мимир был нужен мне, и потому я улыбнулся.

— Откуда ты знаешь?

— Глупый вопрос, — ответил Мимир. — Ну так что?

— Дай подумать.

Я быстренько оценил ситуацию. А она была щекотливая. Попавшись на крючок мудрёных разглагольствований Мимира, я не только дал согласие на опасное испытание, но и, по сути, отрезал себе пути к отступлению. Нет, конечно же я мог отказаться, но в этом случае едва ли следовало сомневаться, Мимир постарается, дабы о моей нерешительности стало известно в мирах. А у него, по моим подозрениям, была, несмотря на кажущуюся изолированность, такая возможность. Можно предположить, что Мимир будет хранить молчание, но не вызывало сомнений, что в этом случае он станет менее откровенен. А время шло. Оно стремительно утекало, а вместе с ним утекала и моя власть над мирами. Фея в чёрной вуали постоянно напоминала об этом.

Мимир испытующе изучал меня, пауза опасно затянулась. В конце концов, чем я рисковал? Жизнью? Она имела ценность. Она имела огромную ценность! Но что-то подсказывало, что Мимир не лжёт, и при должном мужестве я сумею пройти испытание и обрести полную власть над познанием. Я чувствовал, что так и будет, стоит только решиться. И я… Решился!

— Будь по-твоему, Голова. Но, право, будет жаль, если ты ошибся и мне не удастся вернуться из твоего Единственно реального. Мирам придётся плохо без меня.

— Миры вздохнут свободно, — ответил Мимир.

Эта мерзкая голова, кажется, намеревалась как следует меня разозлить. Но я сдержался и не выказал гнева, затлевшего в груди.

— Будем считать, ты прав. Пусть отдохнут. А я отдохну от них. — Я повысил голос. — Где это должно произойти?!

— Прямо здесь. Но сначала испей живой воды, иначе путь твой будет тяжёл и долог.

Признаюсь, в это мгновение я чувствовал себя волком, попавшим в ловушку. Я отчётливо видел багровеющие флажки и знал, что в любой момент могу через них перемахнуть. Я знал, что могу отказаться и уйти, сославшись на раздоры в Семье, на несуществующую угрозу со стороны Детей Луны, будто бы пытающихся в очередной раз взять Асгард приступом. И я был готов прыгнуть через флажки, но невидимая сила удерживала меня. Сегодня мне не дано было вернуться домой, в палаты Гладсхейм, где пировали преданные и вечно пьяные эйнхерии. Сегодня я не увижу стройную фигуру Фригг, привычно приветливого Бальдра, лукавую физиономию Локи. Мне донесли, что на рассвете он бежал из Солнечного мира, предварительно напоив сонным зельем Тора на пару с Тюром. Похоже, в Семье вновь возникли проблемы. Не самое удачное время, чтобы исчезнуть, устранившись от дел. Не самое… Я снова заколебался.

Видя мою нерешимость, Мимир насмешливо бросил:

— Что я вижу? Мы робеем? Мы колеблемся? Или, быть может, сегодня пасмурный день?!

Голова готова была торжествовать. Но надо знать меня! Великий и ужасный Один не допустит, чтоб над ним торжествовали!

— Я готов.

— Пей! — крикнула Голова. — Это нужно пить! Не следует злоупотреблять лишь вином, оно убивает способность раздвигать границы миров. Пей!

Внимая гулко стучащему сердцу, я стал на колени пред родником и, зажмурившись, начал глотать. Вкус у живой воды был сладкий и горький одновременно. Сначала в большей степени горький, но чем дальше пьёшь, тем слаще он становится. Я выпил много — глотков шесть или семь. В голове мгновенно возник лёгкий шум — так переговариваются деревья, когда ветер треплет их кроны. Сквозь шум меня достиг повелительный окрик Мимира.

— Поторопись!

Я и сам знал, что нужно спешить. Живая вода действовала столь стремительно, что иногда я падал тут же, подле источника. Я повернул рукоять посоха и тот обратился в Гунгнир, копьё, не знающее промаха. Опершись на копьё, я поднялся и двинулся к ближайшему ко мне корню ясеня. В глазах уже плыло, ноги отказывали в повиновении. Кое-как я всё же добрёл. Прошло всего несколько мгновений с тех пор, как я испил из источника, но, может, это была и вечность. Перед глазами прыгали огненные — оранжевые, зелёные, фиолетовые, малиновые и ослепительно белые — шары. Они с треском взрывались, раздирая сгущающуюся пелену искрящимися фонтанами брызг. Тихий шум перерос в гул, сквозь который с превеликим трудом прорвался вопль Мимира.

— Быстрее!

Этот крик вернул мне крохотную частичку уже почти ускользнувшего рассудка. Я прижался спиною к стволу и, размахнувшись, ткнул копьём прямо в живот.

Боль ворвалась чёрною, разбухающей вспышкой. Погасли фонтаны искрящихся брызг, исчезли переливающиеся огни, куда-то улетел вихрь, надрывавшийся воплем выкручиваемых дерев. Пропала пелена, мягкой ладонью окутывавшая мозг. Исчезло всё. Осталась лишь боль. Великая боль, подобной которой я не испытывал никогда. В животе и чуть выше вырос огненный шар, метастазами расплывшийся по всему телу. Плоть мою разрывало спазмами, терпеть которые не было сил. Крича, я попытался вырвать копьё, но ослабевшие руки отказывали в повиновении. Я беспомощно болтался на стволе древа, словно пронзённая острогой и выдернутая из воды рыба. Перекошенный рот мой жадно хватал воздух, какого мне не хватало. Я задыхался. Боль плавно перекатывалась от горла к паху, раскалёнными щупальцами проникая в руки и ноги, достигая там самых кончиков пальцев. И врагу не желал бы испытать такой боли!

— Ну как, Один, сладко?

С огромным трудом приподняв голову, я посмотрел на Мимира. Потоки холодного пота заливали глаза, но я ясно видел, что голова ухмыляется. Я вдруг понял, что подло обманут. Я ощутил, как вместе с болью рождается ярость, и рванулся, желая освободиться. Я попытался вырвать копьё с тем, чтобы вонзить его в омерзительную ухмылку. Но эта ухмылка расплылась, обратившись в крутящуюся воронку, жадно чавкнувшую, начавшую засасывать меня. Я отчаянно сопротивлялся, пытаясь ухватиться за шершавую кору ясеня, но сила, влекущая