Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Парадокс Сократа, — сладко чмокнув губами, ответил Мимир.

— Что?

— Был такой мудрец — Сократ. Его почитали умнейшим из живущих людей, меж тем любимым его утверждением было — я знаю, что ничего не знаю. Помню, когда я был глупым и молодым, эта фраза не вызывала во мне ничего, кроме раздражения. Мне казалось, что за нею кроются непомерная гордыня и позёрство. Возможно, так оно и было, но отчасти. Лишь отчасти! Прошли годы, и я осознал её глубокий смысл. Действительно, мир устроен так, что чем меньше ты знаешь, тем больше твоё знание, и наоборот…

В какой-то мере я понимал, куда клонит Мимир, да и признаться, весь этот разговор я завёл с одной-единственной целью — разговорить голову. Она была высокомерна и нередко замыкалась в себе, и тогда становилось нелегко выудить нужную информацию. Потому я прикинулся непонимающим.

— Поясни.

Голова усмехнулась — с нескрываемым самодовольством. Мимир бывал счастлив, когда чувствовал превосходство надо мною. Он всегда мечтал об этом превосходстве, тем более что имел на него полное право. Он был мудрее. Не только меня, но, пожалуй, всех обитателей миров. Он знал всё или почти всё. Подозреваю, ему была даже известна тайна возникновения миров. Только наивные простаки полагают, что миры созданы из плоти владыки инеистого ничто, какого умертвил я. Открою секрет, не было никакого Имира, а если и был, я его не застал. Когда я пришёл в сущее, оно, простите за невольный каламбур, уже существовало. Все три переплетающиеся сущности, пронзённые насквозь стволом священного ясеня. В сущем царили смятение, раздор и хаос. Требовался хозяин, и я первым догадался объявить себя таковым. Я подчинил своей власти Детей Солнца, обманул и прогнал на окраину мира могучих ётунов. Карлики и великаны возвели стены Асгарда, доверху наполнив его кладовые сокровищами и материальными атрибутами, обеспечивающими власть. Всё произошло столь быстро, что потенциальные соперники не успели собрать силы, чтоб оспорить мои притязания. Одних я уничтожил, других изгнал, третьи… К этим третьим относился лишь Мимир, понёсший, за попытку оспорить моё главенство, кару, среднюю между смертью и изгнанием. Он лишился головы, а вернее, голова лишилась тела. Я уже знал многие тайны, и мне не стоило особых усилий подарить жизнь голове, уничтожив тело. А потом я спрятал эту голову там, куда никто не мог проникнуть — в месте, доступном лишь тому, чья воля велика и ужасна. Голова Мимира была слишком ценным предметом, чтоб вот так запросто отказаться от неё. Она стоила многих сокровищ. Хотя бы потому, что была единственной в мирах, от кого можно потребовать: поясни.

— Всё дело в абсолютности и относительности знания. Возьмём такой пример. Ты знаешь очень немногое, но этого немного вполне достаточно для твоего существования. Кругозор муравья узок, он ограничивается муравейником и минимальной информацией о двух-трёх десятках локтей окружающего мира, но муравью хватает. В таком случае относительное знание огромно, хотя, применимо к абсолютному оно ничтожно. Но вот ты познаешь что-то новое, и возникает эффект цепной реакции. Ты выразил его формулой: один ответ — десять вопросов. Ты находишь один ответ, и тут же возникает множество новых вопросов, требующих ответа. Ты осознаешь, что небо синее. И сразу выпрыгивают один за другим, похожие на резвых лошадок, вопросы. Что такое небо? Что такое синее? Почему небо синее? Почему синее ассоциируется с небом? Почему оно темнеет к ночи и светлеет на рассвете? Откуда берутся облака? Что такое облака? Почему они белые? И так далее до бесконечности. Ты отвечаешь на них, открывая для себя всё новые и новые тайны. Твоё абсолютное знание растёт, но относительное уменьшается. Оно уменьшается столь стремительно, что вскоре ты, знающий бессчётное множество тайн, к великому изумлению для себя обнаруживаешь, что в относительном знании намного уступаешь какому-нибудь башмачнику, живущему по соседству. Тот в своей жизни ответил на два десятка вопросов, породив соответственно две сотни. Всего лишь две сотни! Для него мир состоит из жалких двухсот тайн, он почти разгадан. Для тебя же, нашедшего тысячу ответов и наказанного за знание тьмою вопросов, мир состоит из ста легионов тайн. И оттого он кажется ужасающе непостижимым. И тебе действительно хочется воскликнуть, да что там воскликнуть, заорать: «Я знаю, что ничего не знаю!». Это и есть парадокс Сократа.

— Занятно. — Я ощутил лёгкий прилив зависти. — Мне приходили в голову подобные мысли, но я не увязал их в целое. Времени что ль не хватало?

Мимир усмехнулся.

— Чего-чего, а времени у меня в избытке, это ты точно подметил. Дело не во времени. Глубокий ум должен избегать суетности. Он должен постигать и творить. Когда ум поступается высоким назначением в угоду повседневной суете, он деградирует. Он сохраняет остроту, мобильность, но теряет главное своё свойство — глубину. Ты мнишь себя величайшим из мудрецов, но жаждешь власти.

— Разве это дурно, если властью владеет мудрейший? По-моему, это высшая справедливость! Ведь, будучи мудрым, правитель сумеет избегнуть многих несправедливостей и ошибок.

— Власть и мудрость несовместимы. Мудрый никогда не позволит себе увлечься погоней за властью, а позволив, он перестаёт быть мудрым.

— Слова! — громко бросил я. — Не позволит, перестанет… Голая, не подкреплённая доводами, формула.

Вопреки привычке, Мимир не устремился, очертя голову, в перепалку, а задумался.

— Где-то ты прав. Мне трудно вот так с ходу подкрепить своё утверждение сколь-нибудь оформленными доказательствами. В томительные мгновения одиночества мне приходилось немало размышлять о власти и о борьбе за эту самую власть, именуемой политикой. Я сделал для себя несколько выводов, какие можно считать аксиоматичными. Первый — власть может быть благой и порочной. Но благой она лишь может быть, а порочной бывает. Благая власть, допустив её существование в реальной жизни, неизбежно выродится в порочную, порочная никогда не станет благой. Это закон.

— Слова! Слова!

Улыбка Мимира сделалась грустной.

— Конечно, обладающему властью трудно признать, что она порочна.

Против воли я рассердился.

— Моя власть справедлива и милосердна. Всё, чтоб я ни делал, свершается во имя блага!

— Идея блага заслуживает отдельного разговора. Могу лишь сказать, что благими намерениями вымощена дорога в Хель. То же касается и стремления к власти, процесса, для тебя уже пройдённого, но очень насущного для многих, кто тебя окружают. Стремление к власти изначально не может быть благим, а следовательно, порочно.

— И из этого непременно следует вывод о порочности самой власти! — подхватил я.

— Именно! Вижу,