Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Тень манила, и я поспешил вступить в неё. Сумрак успокоил взор, прохлада ласковыми губами пробежала по коже. Грудь отпустило, и я с радостным вздохом до отказа набил её воздухом.

Моё появление внесло привычную сумятицу в крохотный мирок, окаймлённый арками корней. Зашипев, скрылся в вязкой, булькающей луже серый гад, гордо именовавший себя Нидхёггом. Здесь он считался драконом, отчего вёл себя с вызывающим высокомерием. На деле он был банальным червём, но ведь и червяк вправе зваться драконом.

Нидхёгг уполз, на смену ему явилась шустрая, огненно-рыжая белка. Приветливо цокнув, она умчалась вверх, спеша разнести сплетню о моём появлении среди прочих обитателей древа. Подождав, пока она скроется в хитросплетениях ходов, пронизывавших насквозь ствол древа, я подошёл к источнику. То был обычный с виду родник, наполненный прозрачной, чуть желтоватой влагой. Рядом с родником высился массивный, в семь локтей вышиной, базальтовый столп, увенчанный головой. Черты лица её и волнами ниспадавшие волосы были недвижны, отчего голова также казалась каменной. Отчасти она и была такой, но лишь отчасти.

Я подошёл к роднику и, положив посох, бережно зачерпнул искрящуюся влагу. Аккуратно, стараясь не расплескать ни капли, я омыл опалённое лицо, попутно сделав глоток. Совсем небольшой, чтобы лишь промочить горло. Во рту сразу стало сладко, сердце дрогнуло знакомой тёплой волной. Я долго мечтал об этом мгновении. Как долго? Со вчерашнего вечера.

Вновь набрав в горсти воды, я подошёл к столпу. Он был чуть выше меня, и потому пришлось встать на цыпочки. Легкими аккуратными движениями я отёр лицо головы — высокий лоб, с высеченной на нём руной жизни, веки, нос, щеки, разгладил руками окладистую, с проседью бороду. Теперь оставалось лишь ждать. Дорога утомила меня, и я уселся рядом с источником, предварительно постелив плащ. Летели мгновения. Птенец успевает проклюнуть скорлупу и обратиться в неё, прежде чем голова ожила. Сначала дрогнули веки, потом из губ вырвался лёгкий, едва различимый вздох. И вот, наконец, открылись глаза. Голубые-голубые, словно подёрнутые туманом. Взгляд их был бессмысленен, но чрез несколько мгновений он прояснился. Голова повела зрачками и узрела меня. Медленно шевельнулись губы, и я различил едва слышный шёпот.

— Пить!

Я ждал этой просьбы. Поднявшись, я вновь подошёл к столпу.

— Луну!

Голова одарила меня непонимающим взглядом, после чего губы с трудом, словно нехотя, разомкнулись, выплюнув на подставленную мною ладонь глаз. Самый обычный — мой левый глаз! Я опустил глаз в воду, а потом приладил его на положенное место. Мир сразу приобрёл чёткость. Однообразие яркого цвета сменилось ярким многоцветьем живой природы. Бешеный калейдоскоп цветов и оттенков — зелёных и зеленоватых, красных, малиновых и бордовых, коричневых и желтоватых, голубых, аквамариновых, бирюзовых, и даже чёрных, напоенных тишиною безлунной ночи. Мир ожил, задвигался, заиграл тенями. Я солгал, они были здесь, эти тени, но чтобы увидеть их, нужно было иметь два глаза — левый, дарующий пищу сердцу, и правый, связанный сетью нервных окончаний с мозгом.

— Пить… — Тихий шёпот вывел меня из созерцательного состояния.

Зачерпнув, я поднёс ладони к губам головы. Мне пришлось повторить эту операцию не единожды, прежде чем голова смежила веки, давая понять, что довольно. На какое-то время она застыла, словно снова уснув, но я знал, что впечатление обманчиво. Так и случилось. Резко дрогнули веки, и громадные чёрные зрачки уставились на меня. Мне показалось, что они проникли в самую душу, наружу выворачивая естество.

— Вижу, ты узнал немало интересного за то время, что мы не виделись. — Голова усмехнулась. — Но ты не знаешь ещё большего.

— Ты, как всегда, прав. Здравствуй, Мимир.

— Ну, здравствуй, Один.

Пришла пора познакомиться и нам. Я — бог, владыка мира и старейший из асов. У меня бессчётное число имён, и каждый, обращающийся ко мне, волен избрать то, какое ему по нраву. Одни зовут меня Гримниром, другие — Харбардом, третьи — Хникаром. Мой придворный скальд Браги даже сложил по этому поводу целую оду, перечислив в ней с полусотни имён. Но он назвал далеко не всё. Никто не знает всё, а случись так, что узнают, я немедленно придумаю новые. Ибо ни один обитатель миров не вправе знать о своём повелителе всё. Он волен знать малое, в крайнем случае, немногое. И далеко не всё, что знает, ему позволено произносить вслух. В первую очередь это касается тайн рун и имени — того самого, что дано было при рождении. Все знают это имя, но ни один не решается произнести его вслух. Так заповедано мной, ибо знание имени наделяет силой одного и поражает слабостью другого. А властью наделять и поражать обладаю лишь я, великий и ужасный Один. И потому никто не называет меня Одином. Лишь Мимир. Ему дозволено всё. Почему? — спросите вы. Именно потому, что он — Мимир, — отвечу я. Лишь он и я. Нам можно всё. Но мне, кроме того, доступно всё, а Мимиру — очень немногое. Так повелел не я, так повелели норны, живущие, по слухам, где-то здесь, у корней славного ясеня, именуемого Иггдрасиль.

— Как дела, Один?

— Мои? Прекрасно.

— Если не считать размолвки с прелестной Фригг и козней многочисленных родственников! — ухмыльнулся Мимир. Он знал очень многое, если не всё. — Что нового в мирах?

— Всё как обычно.

На этот раз Мимир удержался от язвительного замечания.

— Как поживает Локи?

— Он в своём амплуа.

— Берегись его, Один! Он единственный, кто в состоянии разрушить твои планы.

— Не знаю, о каких планах ты говоришь, Мимир.

— Правильно, не знаешь.

На этом обмен приветствиями был закончен, и я перешёл к делу.

— Мимир, я пришёл к тебе за советом.

— Естественно. Зачем же ещё наносят визит голове, какая и способна лишь на то, чтобы давать советы! Спрашивай.

— Что мне делать дальше?

Голова усмехнулась, почти жизнерадостно.

— Какой-то риторический вопрос, не находишь? Что делать?! На него можно ответить, лишь зная, что хочешь. Чего ты хочешь, Один? — Я задумался. — Ты ведь и сам точно не знаешь этого, ведь так? — осведомился Мимир.

— Не знаю.

— Не знаешь, чего хочешь или не знаешь, что ответить?

— Что ответить. — Я сделал паузу, подчёркивая значимость следующей мысли. — Понимаешь, Мимир, ещё вчера я видел мир в одном цвете, а к утру он предстал окрашенным в иные тона.

— Это всё потому, что ты постиг нечто новое.

— Наверно, — согласился я, после чего решил пожаловаться. — У меня просто голова пухнет. И вот ещё что… Странное дело, раньше мне казалось, что стоит мне познать то-то и то-то, и моё знание будет полным. Я познавал,