Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

между войнами, были достроены новые стены, огораживавшие еще больше пространства; затем изначальные стены разобрали на строительный материал; потом внешние стены были разрушены кроволесской армией, а первоначальные восстановлены.

После того как Кровная война закончилась, городские власти принялись осаждать Спектр прошениями о восстановлении внешних стен, но их раз за разом отклоняли. Инициатором этих отказов был Андросс Гайл, в то время проповедовавший взаимную открытость как залог мира – как всегда, лишь в отношении других. Разумеется, с тех пор прошли годы, и теперь городу следовало беспокоиться не об армии кроволесцев, а о «кровавых плащах». Вынужденная уязвимость города была еще одной причиной, по которой любой представитель семейства Гайлов едва ли нашел бы теплый прием у Айрин Маларгос.

Еще больше Гэвина беспокоило отношение местных властей к тому, как он закончил Кровную войну: решительно, кроваво и эффективно. Для прежнего, молодого, Гэвина имело значение лишь то, что его метод сработал.

Нет, едва ли он найдет здесь союзников… Гэвин поглядел на корабль. «Шальная кляча», вот уж воистину.

– Дай мне мою винтовку, и я продырявлю для тебя этого начальника порта, – сказал Пушкарь. – Один выстрел, никаких фокусов. На таком расстоянии они даже не подумают на нас. Они решат, что стреляли с того корабля, с более удобной дистинкции.

– Дистанции, – поправил Гэвин. – И вообще, что значит «Винтовка»? Это прозвище? – Давать имена оружию было достаточно распространенной практикой, но Гэвин не был с ней близко знаком.

– «Винтовка» – не прозвище. Это от винтовой нарезки внутри ствола. Я знал одного кузнеца, который работал над этой контрапцией. Он был по-настоящему хороший мастер, но дело в том, что пули нужно делать идеально круглой формы, спиливать любые неровности, чтобы получился идеальный шарик… Правда, эта красавица не стреляет шариками. Тот кузнец отдал бы свою рабочую руку, чтобы на нее взглянуть.

Гэвин его не слушал – он смотрел вдаль. Начальник порта взошел на борт другой галеры, стоявшей на якоре в полулиге к западу от них. Берег был в полулиге к северу – плыть неблизко, да к тому же на последних сотнях шагов в воде плавала какая-то дрянь, скорее всего, из сточной канализации. Дело было не только в отвращении. Во время войны Гэвин знавал хороших пловцов, которым пришлось преодолеть подобную мерзость, возвращаясь из разведки. Спустя день они тряслись в лихорадке, через три дня – были мертвы.

– Здесь пол-лиги, – сказал Гэвин. – А для выстрела нужно подойти хотя бы на две тысячи шагов. Похоже, парни выбили у тебя последние мозги.

– Ну, может, придется пальнуть пару раз. Три – самое большее.

Надо отдать Пушкарю должное: он никогда не сомневался в себе. Когда-то эта черта была у них общей.

Гэвин мог даже не плыть до самого берега: дельту усеивали речные баржи и гребные галеры – наиболее распространенный транспорт на Великой реке. С учетом восходящего солнца, которое будет слепить глаза любому наблюдателю, может быть, его и не заметят. К тому же в воде водятся не только акулы и крокодилы, верно? Насколько помнилось Гэвину, кто-то рассказывал также о дружелюбных речных дельфинах – хотя, возможно, это были басни. Вроде бы говорили, что эти дельфины розовые.

«Дружелюбные розовые дельфины? Да уж, звучит правдоподобно».

– Эй! Математик! – окликнул Гэвин. Тот спал на палубе неподалеку, но уже начинал шевелиться. – И остальные, слышите?

Он не повысил голос. Наоборот, поднес палец к губам: не хотел, чтобы его услышал Антониус.

– Вот это мой мушкет. Как кое-кто из вас знает, я заплатил за него всей моей магией. Больше у меня ничего не осталось – только он. Прежде я мог бы потребовать от вас того, что мне нужно; теперь просто прошу. Если мне довелось когда-нибудь сослужить вам хорошую службу…

Эти слова сошли с его языка сами собой. «Сослужить хорошую службу?» Такая формулировка делала его больше похожим на них, позволяла влиться в их ряды. Притворство стало для него столь же естественным, как некогда цветомагия.

– Постерегите его для меня, хорошо? Больше мне от вас ничего не нужно. Я не требую своей доли. Вы все видели, я честно тянул свою лямку, когда это требовалось. И вы знаете, что, если бы я тогда не перерезал сети, мы все до сих пор сидели бы за веслами. Я не могу вынудить вас сделать это для меня и не стал бы вынуждать, если бы мог. – «Еще одна ложь… Впрочем, вполне безобидная». – Спрячьте этот мушкет, чтобы его не нашел ни парнишка, ни эта женщина Маларгос, ни мой отец. Ни этот вот, – он кивнул в сторону Пушкаря. – Придет время, и если я смогу, то отплачу вам сторицей! Сейчас мне нельзя взять его с собой.

– По-по-по… уф… почему? – спросил Математик.

– Потому что… – отозвался Гэвин с широкой бесшабашной улыбкой (он всегда так улыбался, когда чувствовал страх), – я недостаточно хороший пловец.

Он бросил мушкет в руки одобрительно матерящемуся Математику; Пушкарь разразился оскорбленными проклятиями, а у Гэвина перехватило горло от предвкушения.

Выбор был глупый, но простой: остаться и позволить произойти всему, что собиралось с ним произойти – или рискнуть встречей с крокодилами, акулами и сточными водами… Во время паводков стоки должны быть не такими уж грязными, верно? Или наоборот?

Гэвин снова запрыгнул на планширь, даже не удосужившись схватиться за ванты. Он повернулся к пророку, который по-прежнему смотрел на него горящими глазами с расстояния в несколько шагов.

– Орхолам! – позвал Гэвин. – Ты внимательно за мной следишь?

– Как всегда.

– Это хорошо. – Он с хрустом наклонил голову вправо, потом влево. – Тогда слушай… Катись к черту!

И он нырнул в воду.

Глава 43

Вода оказалась теплой и сразу вытолкнула его к поверхности. Это было первое предупреждение. Уже вынырнув и принимаясь плыть длинными гребками, как его научил (когда-то давным-давно, в другой жизни) один из домашних рабов семейства Гайлов, Гэвин вспомнил, что при слиянии вод реки Великой и Лазурного моря возникают коварные подводные течения и пятна теплой воды, рассеянные по всей дельте. Еще он вспомнил, что акулам не нравится пресная вода, выносимая из речного русла, а крокодилы со своей стороны не любят соленую воду, отчего они, скорее всего, будут держаться ближе к берегу. «Вот хорошо, то есть и у тех и у других будет шанс полакомиться мной».

И все же… что-то было в этом древнем синем спокойствии морской глади. Конечно же, лучше плыть по ней на проворном глиссере из синего люксина. Лучше ощущать солнце, ласкающее кожу, и контрастирующую с ним прохладу воды. И