Демонхаус - Софи Баунт

– Без понятия… но знаешь, какая была последняя мысль?

Иларий хмурится, дрожит, и сложно сказать, пытается он взять себя в руки от шока или борется с Алисой, которая рвется наружу, чтобы тоже меня избить за попытку самоубийства.

– Я подумал, что дороже вас у меня никого и никогда не было. На себя мне было плевать. Лишь бы вас спасти…

Мы переглядываемся, и по блеску в зеленых глазах я понимаю, что Иларию в чувствах хочется меня обнять, но он сдерживается, опасаясь, что я сочту его порыв неуместным. Мы лежим молча. Я чувствую на себе смущенный взгляд Илария, но делаю вид, что ничего не замечаю, давая ему возможность разводить сантименты.

Платановый бульвар… жуткое место, здесь меня встретила смерть, да, но еще в этом доме я обрел семью, обрел то, чего мне не досталось в детстве. Я всегда был одинок. Но как сказала одна английская писательница: «Называйте кланом, называйте сетью, называйте племенем, называйте семьей: как бы вы это ни называли, кем бы вы ни были, оно вам необходимо». Пусть семья у меня оказалась не самая удачная, кое-кто из семьи меня даже убил, однако это настоящий подарок судьбы – почувствовать себя частью чего-то, иметь родных людей рядом. Ради них я был готов отрубить себе голову.

– Мне так жаль, что я обманул тебя, – не в тему заявляет Иларий. – Я чертов эгоист. Делал все, лишь бы Алиса отстала. Ты сказал «нет», а я добыл для нее зелье… хреновый я друг.

Он рассматривает белый рукав своей шелковой рубашки, которая вся покрылась грязными пятнами из-за попыток отобрать у меня тесак. В обычный день, посадив на одежду малюсенькое пятнышко, Иларий уже бежал бы к стиральной машинке, а сегодня он лежит со мной на полу, пачкаясь еще сильнее. С этой рубашкой он обычно носит разноцветный костюм, и штаны из этого комплекта сейчас на нем, как и ботинки с какими-то цветочками. Иларий выглядит так, будто его украли цыгане и пытались выдать за своего. Вслух я, конечно, это не скажу, а то парень обидится. Да я ничего и не смыслю в моде.

– Помилуй, я уже забыл о том случае, – отмахиваюсь я. Иларий сжимает кулаки, и я подталкиваю его плечом, ободряя: – Если бы не Сара, я бы попробовал, честно, но… не могу. Сам понимаешь.

Глаза Илария на секунду становятся стеклянными, зрачки вздрагивают, точно он вот-вот потеряет сознание, но, глубоко вздохнув, парень успокаивается и трет щеку, будто проверяя реальность собственного существования. Кажется, Алиса хотела что-то мне сказать. Удивительно, но с ним и раньше случались подобные ступоры. Я их игнорировал. Кто же знал, что в нем живут другие люди. Даже когда его глаза меняли цвет, я принимал это за галлюцинацию.

– Да, – мягко улыбается Иларий, – твое сердце принадлежит Саре… в буквальном смысле.

Мы смеемся, как два придурка.

– Кстати, если Волаглион все же займет мое прекрасное тело, – я киваю на стол со своим восхитительным трупом, – Алиса сможет наслаждаться мной, сколько захочет. Вряд ли демон ей откажет.

– Сомневаюсь, что Алиса влюблена в тебя из-за красивых глаз, – усмехается Иларий. – Она любит тебя как человека, Рекс.

– Ты воспринимаешь мои шутки слишком серьезно, Ларик.

Иларий фыркает.

Я щупаю грудь, словно желая убедиться, что целый, останавливаюсь на булавке, о которой совсем забыл, раскрываю ее – и прокалываю палец, как делал всегда, чтобы успокоиться, сосредоточиться и взять себя в руки. Капля крови выступает, падает на черную кофту, но дышать легче не становится. И в себя я не прихожу. Привычка потеряла смысл. Я до того охладел к боли, что она больше не влияет на мой разум.

Щелкнув по булавке, я запускаю ее под стол и поворачиваю голову в сторону задумчивого Илария. Он поправляет очки на носу.

– Давно хотел спросить, зачем ты их носишь? В них же нет стекол.

– Это подарок, – объясняет парень.

– Чей?

– Сары.

– Дырявые очки? Умеет она делать подарки, – смеюсь я.

– Это необычные очки, – смущается Иларий. – Сара зачаровала их. Когда я в очках, то в зеркалах вижу… Алису. Сара попросила, чтобы я помнил о ней, помнил, что Алиса дала мне возможность побыть собой. Все было хорошо до твоего появления.

Я выгибаю одну бровь.

– Нет, я рад тебе! – оправдывается Иларий. – Я рад, что ты здесь… это тоже звучит не очень, конечно, твоей смерти я не рад, но… короче. – Парень нервно чешет лоб. – Алиса совсем не проявляла себя долгое время, а когда появился ты – весь ненавистный хор в моей голове ожил, особенно Алиса. Она ведь… понимаешь, до нашей смерти она была основной личностью.

Я моргаю, изучая эмоции Илария. Он говорит о себе так, словно тоже существовал как отдельный человек, он явно не принимает тот факт, что когда-то была лишь Алиса, а он и другие личности жили в ее разуме.

Раньше я думал, что Иларий – самый здоровый человек в доме. А выходит, что самый больной?

– Каждый из вас всегда в сознании? – спрашиваю я.

– Нет, обычно я один, но Алиса способна, скажем так, включиться, и она любит это делать, когда ты рядом. А остальные в отключке давно. И это просто счастье! Раньше они круглосуточно разрывали мой мозг… понимаешь, я оттого так некрасиво и поступил с тобой, сил уже не было биться с Алисой, честное слово!

Парень вскидывает руки к потолку.

– А как вы разговариваете друг с другом? – удивляюсь я.

И шикаю на крысу, которая подобралась к моей ноге. Надо будет выгнать ее перед уходом, а то сожрет еще мое настоящее тело. В подвале есть и крысы, и мыши, но в эту комнату доступ им закрыт – ни одной норки или лазейки. Эта дрянь прокралась вслед за Иларием.

– Чаще у себя в мыслях, – признается Иларий, наблюдая за моей крысиной войной: крыса наглая попалась. – В детстве было сложнее контролировать это, и обычно мы говорили вслух, чем пугали родителей, особенно отца. Со временем научились общаться в голове. Но… знаешь, я бы не прожил еще несколько лет в клетке под названием собственная шкура. Наверное, я единственный, кто рад, что умер. Такие люди вообще могут быть?

– Сара рассказывала, что не убивала тебя, – бормочу я.

Иларий кивает.

– Как ты здесь оказался?

– В двадцать два… Алиса заразилась СПИДом.

Крыса вопит, когда я умудряюсь ударить по ней херовенькой молнией из пальца, и я бы сам с радостью за ней повторил, услышав последние слова друга.

– Господи, от кого?

– Не знаю, – пожимает