Влад - Дея Нира

женщина медленно повернула голову. Слезы на покрасневшем лице уже высохли, но у нее не было сил подняться или что-то сказать. Она молча протянула Петру свернутый вчетверо лист бумаги.

Он постарался унять противную дрожь в пальцах, но не смог. Развернув белый лист, он узнал красивый, летящий почерк Елены:

«Моя дорогая!

Мне пришлось сделать непростой выбор, но я не могла поступить иначе. То, что случилось, было предопределено давным-давно. Простите за причиненную боль, хотя я не имею права просить об этом. Я бы забрала ее всю себе – терпеть мне не впервой, – лишь бы не доставлять вам страданий. Нам никогда не доведется увидеться вновь, но этому есть веская причина. Прошу об одном: не беспокойтесь обо мне и не пытайтесь меня разыскать. Уверяю, мне ничто не угрожает. Вы должны поверить мне на слово. Я благодарна вам за каждый год, посвященный мне с такой любовью. Поверьте, это было взаимно.

Сердечно обнимаю, Елена»

Петру трижды перечитал послание и посмотрел на тетю Софию.

– Как это понимать?

Голос прозвучал глухо. Петру не узнавал его. Тетя София, вздохнув, протянула ему еще один сложенный лист.

– Предназначено тебе.

Петру опустился на диван, на котором часто сидел, разговаривая с Еленой. Строчки прыгали перед глазами, и он не сразу разобрал написанное:

«Петру, милый!

Если бы ты только знал… Но я не могу сказать. Не смею. Ты не поверил бы мне, решив, что я безумна, как это было и прежде. Но мне кое-что открылось, и моя жизнь не может быть такой, как раньше. Я бесконечно благодарна тебе за любовь и внимание, но вынуждена отвергнуть твое предложение, несмотря на всю его щедрость. Ты – один из лучших людей, что я встречала на свете. Твое огромное и доброе сердце заслуживает любви, но не той девушки, что стала чудовищем. Так, я решила помочь тебе с выбором – ослушаться матери или согласиться с нею. Ведь мое безумие – неизлечимо. Его корни проросли слишком глубоко. Я решила, что так будет лучше для всех нас. Прости.

Елена»

Петру выронил лист бумаги и тут же поднял его, разравнивая нервными движениями.

– Когда? Когда это произошло?

– Два дня назад. Недаром мне показалось, что Елена выглядела какой-то подозрительно бледной и замкнутой. Видно, она уже решилась на это и все обдумала.

– Но как так? Все ли обыскали кругом? – вскричал Петру. – Как можно доверять словам девушки, чей разум подвержен тлетворному влиянию безумия? Быть может, она совсем не понимала, что творит!

Тетя София с достоинством поглядела на него, сохраняя удивительное спокойствие, хоть это и давалось ей с трудом.

– Профессор велел все обыскать сразу же, как мы нашли письма. Он оповестил местные власти. Те обещали помочь.

Петру закивал, но тут же вскочил на ноги.

– Я… Я не могу этого так оставить…

Он легко поклонился и бросился вон из комнаты, в которой, как ему казалось, так явно чувствовался аромат духов Елены. Петру миновал несколько коридоров, натыкаясь на работников лечебницы и пациентов, смотревших на него с подозрением, пока не добрался до кабинета профессора Ковача.

Дверь оказалась не заперта, и Петру, едва постучав, ворвался внутрь. Профессор сосредоточенно разговаривал с коренастым человеком, облаченным в форму жандармерии, когда в дверном проеме показался господин Синешти с совершенно невменяемым лицом. Следом заявились два санитара, готовые прийти на помощь профессору, но тот сделал знак, и те замерли, не предпринимая никаких действий.

– Здравствуйте, господин Синешти. Судя по вашему виду, вы уже знаете о случившемся. Поверьте, мы прикладываем все усилия, чтобы найти бедняжку. Это майор Троевич, из главного управления. Он возглавит поиски.

Петру, едва ответив на приветствие, вскипел:

– Прошу вас ответить, уважаемый профессор, как так вышло, что Елена сумела пройти незамеченной мимо охраны, мимо всех работников этого заведения? Разве двери не должны быть заперты? Разве в ваши обязанности не входит следить за пациентами?

Профессор сложил руки перед собой, стараясь говорить спокойным тоном:

– Безусловно, господин Синешти. Поверьте, мы и сами пребываем в полном недоумении, куда могла пропасть ваша невеста. За все эти годы ни одному пациенту не удалось покинуть стены лечебницы без моего позволения.

– Вот как? Значит, вам следует пересмотреть свои методы, если случается подобное! Это возмутительно!

Майор, нахмурившись, приподнялся в кресле, желая вмешаться, но профессор остановил и его.

– Вы правы, – успокаивающим голосом произнес профессор. – Мы обязательно обратим внимание на все наши слабые стороны, ведь это и в наших интересах. Прошу, присядьте, господин Петру. Вы весь дрожите.

– Не время сидеть! Приведите сюда священника! Он знает правду! Пусть подтвердит мои слова! Я знаю, что Елене помогли бежать… Вы видели письма? Это он похитил ее!

На лице профессора отобразилось участие:

– Кто – священник? Но это невозможно. Все это время отец Ботезату был под строгим наблюдением…

Петру ощутил, как на него накатывает волна беспомощной ярости, которую он был не в силах сдерживать, и закричал:

– К дьяволу священника! Это проклятый вампир! Это все он! Он забрал Елену!

Петру ощутил, как его бросает из жара в холод, и рванул в сторону сдавливающий шею тугой ворот. Ему показалось, что он задыхается. Лицо профессора стало тонуть в призрачном тумане. Даже жандарм повернулся к нему, что-то приговаривая, но Петру не слышал его. В ушах стоял страшный гул, от которого закружилась голова. В этот миг его подхватили сильные руки санитаров, но он уже провалился в бездонную черноту.

Глава 33. Год спустя

Лето было в самом разгаре. Вовсю благоухали сладкий жасмин и пунцовые розы, чей аромат особенно раскрывался после обильного дождя. В тени подступающих к открытой террасе деревьев можно было спрятаться от жарких лучей, слушая, как шелестит листва в огромном саду.

Тем временем над горной грядой уже ползли грозные тучи, подбираясь к сияющему солнцу. Профессор Ковач жестом указал сиделке на застывшего в кресле подопечного, напоминая ей о его склонности впадать в излишнее беспокойство с наступлением сумерек или если солнце скрывалось за облаками.

Сиделка наклонилась ближе к молодому мужчине и поправила плед, лежавший у него на коленях.

– Господин Синешти, – ласково проговорила она. – Не желаете ли пойти в дом?

Он медленно перевел на нее пустой взгляд, словно не понимая, о чем она говорит.

– Дело в том, что уже темнеет. Вы просили напоминать вам об этом.

Петру Синешти мгновенно весь сжался, брови его дернулись, лицо приобрело страдальческое выражение.

– Ничего, не волнуйтесь, – сказала сиделка. – Мы просто спрячемся в доме. Вам ничего не угрожает.

Он кивнул, сохраняя встревоженный вид, позволяя увести себя. Милица,