Влад - Дея Нира

class="p1">Карла и теперь знала, что ей нужно сделать. Она извлекла из кармана пузырек с мутной жидкостью, накапала в заранее приготовленный стакан несколько капель и протянула его Петру.

– Вы, несомненно, правы, господин Синешти. Только выпейте это перед дорогой. Это придаст вам сил.

Петру послал сиделке благодарный взгляд и послушно взял стакан из ее рук, залпом осушив его.

– Ах, милая Карла. Вы очень добры ко мне. Я рад, что вы на моей стороне.

– Как может быть иначе? – ласково ответила она. – Вы только присядьте на минутку вот сюда. – Она указала на широкую кушетку у окна. – Я пока попрошу оседлать вашу лошадь.

Приготовленная по рецепту профессора Ковача настойка еще ни разу не подводила. Она подействовала довольно скоро, и вот уже Петру покачнулся, плавно оседая на кушетку.

– Голова кружится? – с сочувствием спросила Карла. – Сейчас передохнете, и тогда можно подумать об остальном.

– Верно, верно… – пробормотал Петру, невольно откидываясь на подушки. Карла постояла над ним еще немного, чтобы убедиться, что пациент уснул, и облегченно вздохнула.

– Отдыхайте, бедный господин Синешти, – проговорила она. – Пусть сны подарят вам все, чего вы так желаете.

Теперь он проспит по меньшей мере часа три. Сиделка поправила одну из подушек, на которые опирался Петру, и тихо вышла из комнаты.

* * *

По деревенскому кладбищу стелился мутный туман, поднимавшийся над рекой. Чувствовалось дыхание приближающейся осени: холодная морось оседала на склизких замшелых камнях, густой траве и деревянных крестах всех форм и размеров, усеявших кладбище. Ночной воздух пропах дымом костра, на котором крестьяне перед заходом солнца с восторженными криками сожгли труп ведьмы, извлеченный ими из земли. То, что от нее осталось, они обильно залили святой водой и для надежности вогнали крепкий деревянный кол между обугленных ребер, хотя от черного сердца остался лишь слипшийся пепел.

Но лишние меры предосторожности никогда не помешают. Кроме запаха дыма, стоял странный удушливый запах горелых чеснока и полыни, которыми забрасывали всю землю кругом, обкладывали каждого покойника: если и вздумают очнуться – им придется несладко.

Власти могли устраивать облавы, посылать сколько угодно военных, угрожать, но все это было не таким пугающим, как то, в чем были уверены крестьяне: у них хватит колов на каждого пробудившегося мертвяка, чья проклятая душа поклялась служить сатане, как хватит хвороста и дров, чтобы сжигать бледных стригоев, дремлющих от рассвета до заката. Хотя последние твари умудрялись ходить даже днем – черт знает, как им это удалось. Поговаривали, что это случилось потому, что где-то поблизости пробудился очень сильный вампир. А его присутствие для них – как теплое солнце для урожая: мигом повылезали из укрытий мерзкие упыри, чтобы охотиться за честными христианскими душами.

Сейчас, правда, поутихли. Чуть до бунта не дошло: власти не желали помочь, лишь мешали с этим глупым чиновником, который только и делал, что важничал и письма строчил начальству. А потом его и самого настигла Божья кара! Сожрали, высосали всю кровь подчистую – проучили по-своему. Дело на убыль пошло: упыри перестали так часто просыпаться в неположенное время, стали более ленивыми и нерасторопными. Так их одолевать было проще.

Но все же местные держали ухо востро. Они точно знали, что с нечистой силой шутки плохи.

Серый туман всколыхнулся.

К шуму мирно текущей реки и шелесту листьев прибавились едва различимые звуки: казалось, кто-то аккуратно скребет острыми лезвиями по дереву, постукивая по нему. Скрежет нарастал, усиливался и, достигнув апогея, резко смолк. Из темноты ночи донесся тяжкий глухой стон, сопровождаемый внезапным хрустом веток и протяжным горловым рычанием.

Меж двух могильных крестов из плывущей сизой мглы проявился сгорбленный силуэт. Он словно принадлежал уставшему старику, обремененному болезнями. Вспыхнули фосфоресцирующим блеском два выбеленных смертью глаза – застывшие, остекленевшие и… голодные.

Силуэт дернулся, присел, сгибаясь так, как человеку совсем несподручно, и что-то поволок за собой – большое и тяжелое. Он тащил это, продвигаясь меж земляных могильных холмиков, старательно огибая их. Звериное шипение вырывалось из темного провала, где должен был находиться человеческий рот.

Туман чуть схлынул, растворяясь на легком подъеме холма, куда существо вздумало тащить свою ношу, и блеклый призрачный свет выявил очертания длинного деревянного гроба. Внутри что-то остервенело билось, сотрясая гроб так, что он ходил ходуном. Но существо упорно волокло его дальше, взрыхляя землю и вырывая клочьями влажную от росы траву.

Оно тащило гроб в заросли, подальше от свежих могил. Лучше спрятаться, ведь назойливые крестьяне могут появиться в любой момент, одержимые желанием добить мертвяков, которые могли оказаться вполне безобидными.

Проснувшегося стригоя мучила нестерпимая жажда. Но он выждал удобный момент, чтобы воспользоваться неожиданной, столь желанной находкой: местные со страху похоронили заживо провалившегося в беспамятство сородича, а теперь наверняка собирались вернуться и проверить, не восстал ли он.

Устроив гроб в высоких зарослях, стригой низко заурчал, поддел удлинившимися, острыми как лезвия когтями крышку гроба и с хрустом оторвал ее.

В гробу лежал перепуганный крестьянин, обряженный, как и подобает покойнику, в белый саван, в который его плотно закутали. Обливаясь по́том, он отчаянно и надсадно закричал во всю глотку, пытаясь подняться. Когда бедняга очнулся в темном гробу и понял, что его сочли мертвым и погребли заживо, он принялся звать на помощь, недоумевая, как такое могло приключиться. И его призывы были услышаны. Только когда крестьянин осознал, что гроб достали вовсе не люди, он обмер на мгновение, но затем панический, животный страх заставил его бороться.

Вопль эхом пронесся по кладбищу, потревожив ночных животных, выбравшихся на охоту.

Крестьянину удалось освободить одну руку, которой он схватился за бортик и тут же с воплем отдернул ее, когда почувствовал, что наткнулся на искривленный гвоздь.

Стригой, выбросив вперед кривоватые лапы с острыми когтями, вдавил в дно гроба сопротивлявшегося крестьянина, низко склонившись над ним. Белесые глаза расширились, сверкая злорадным, голодным торжеством. Накатившая волна мерзкого смрада гнили и падали заставила несчастного зажмуриться, превозмогая скрутившую желудок тошноту.

В следующий миг, когда крестьянин снова открыл глаза, он успел заметить большой ухмыляющийся рот, где за влажными, тронутыми тленом губами сверкнул ряд острых и крепких клыков.

Примечания

1

Шегешвар – венгерское название города в Румынии, в котором родился Влад III Дракула. Современное название – Сигишоара. – Здесь и далее – прим. авт.

2

Речь идет о борьбе за независимость Румынии (1877–1878) от османского владычества при поддержке Российской империи во время русско-турецкой войны.

3

Сандро Боттичелли (1445–1510) –