Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Джоакин так и сел. Брат-лекарь налил ему вина. Парень выпил залпом, Мариус налил еще.

— Можно к ней?.. — спросил Джо.

— Она отдыхает. Иди, поспи. Завтра зайдешь.

Джоакин протестовал: как это — спать с утра?.. Только же проснулся!.. Но вдруг накатило, веки будто свинцом налились, все мышцы отяжелели. Еле дополз до своей комнаты — и повалился.

Странное дело. Проснувшись, он все пытался вспомнить, и не мог: как же выглядит лицо Аланис? Помнил глаза — карие, искристые, прищуренные от гнева. Но сводил мысленный взор ниже, и не видел ни носа, ни губ, ни скул — одну лишь рану. Черную жуткую волчью пасть.

Он полез в карман за страницей из «Голоса Короны». Карман был пуст — листок сгорел в заброшенном сарае. Осветил собою лицо любимой. Истинное лицо.

Джоакин смежал веки и вновь пытался вспомнить. И вновь — рана. Белые клыки меж черных губ. По губам ползают личинки. Он вздрагивал, гнал со спины холодных мурашек.

Не лицо — так хоть голос! Вспомнить бы, как звучит. Повторить в уме ее устами что-нибудь теплое, доверительное, трогательное. Услышать, как она говорит: «Я несносна… Не нужно меня ненавидеть…» Но слышалось другое: «Вы так глупы!.. Тупица!.. Путевцы не блещут умом…» Джоакин хмурился. Что же такое? Отчего не вспоминается?!

Он стал искать восхищение, которое испытывал перед нею. Перед властной ее силой, железным упрямством, алмазной гордостью… И снова слышал смех: «Вы не сможете понять меня, даже не пытайтесь!» И видел ее на коне, но не изящную, как в первый день, а сгорбленную, дрожащую, полумертвую, как в последний. Старуха верхом на кляче… черная щель вместо лица.

В чем же дело? Отчего так погано на сердце?.. Услышать бы хоть слово ее голосом, но — красивое, звонкое. «Благодарю». «Простите». Внезапно он понял одну штуку. Ведь ни разу она не говорила ему: «Благодарю»! Он спас ей жизнь — трижды! Вырвал ее из рук врагов и изменников, из лап самой смерти! А она — не сказала… В душе начала бурлить ярость.

Заносчивая, надменная, язвительная, наглая… По какому, собственно, праву?! Будь она красавицей, как прежде, это давало бы основание… Но теперь — кем она стала? Ужасная, будто висельник, беспомощная, больная. Лишенная власти и силы. Герцогиня? Пустой звук! Нет ни герцогства, ни войска. Так отчего она позволяет себе?! Он, Джоакин, — ее единственный воин. Он не покинул ее, несмотря ни на что. Хотя мог бы — много ли радости служить этакому созданью… Но нет, остался с нею, вынес, вытащил. И что в ответ? «Благодарю вас, сир Джоакин. Простите за то, какою я была». Хоть бы раз!..

Потом ему сказали, что раненая бодрствует и может принять. Джоакин пошел в госпиталь. Прежде он думал: миг, когда миледи выздоровеет, будет счастливейшим в его жизни. Однако, входя в палату, чувствовал отнюдь не радость, а ядовитый сдавленный гнев.

Миледи лежала на подушках и цветом кожи мало отличалась от простыней. Глаза были усталы, здоровая щека ввалилась, тенью очертив скулу. Рану накрывал марлевый компресс, притянутый бинтом. Аланис выглядела старше лет на десять. Джоакин попытался найти в ней хоть отзвук красоты — и не нашел ничего. Даже волосы превратились в сальную паклю.

— Миледи… Приветствую.

— Хорошо, что пришли, — сказала герцогиня. — Вы как раз мне нужны.

— Как ваше самочувствие? — поинтересовался Джо.

— Лучше… — обронила она в ответ. — Я напишу письмо, вы его доставите. Адресат, граф Эрроубэк, заодно и расплатится с вами. Упомяну об этом в послании. Полагаю, трехсот эфесов достаточно?

Сумма была огромна: сравнима с жалованием офицера за несколько лет, или ремесленника — за всю жизнь. Однако Джоакин пропустил число мимо ушей. Горечь подкатила к горлу. В тоне миледи не было ни привычной насмешки, ни гнева, ни редкого тепла — одно равнодушие. Таким вот голосом она говорила со слугами, что накрывали ей на стол, стирали платья, чистили коня… Джоакин не был для нее ни близким, ни доверенным, ни, напротив, ненавистным и презренным. Никем не был. Просто одним из безликой черни.

— В чем дело?.. — осведомилась миледи. — Вы желаете больше?

— Я спас вам жизнь… — выдавил Джо.

— О, боги. Не ожидала, что придется торговаться. Назовите сумму. Сколько нужно?

— Дело не в деньгах… Я ожидал благодарности…

— В каком смысле? — не поняла Аланис. — Что-то особенное хотите? Драгоценность? Вы же знаете, все осталось в Эвергарде. Да и зачем вам — все равно продадите.

— Нет… Я хочу…

— Чего?

— Благодарности хочу. И уважения. Вот чего.

Глаза миледи сузились.

— Звучит так, будто вы требуете.

— Нет… да! Требую.

— Требуете благодарности?

И вот тут его прорвало.

— Да, черт возьми, требую! Я спас вашу жизнь, миледи. Трижды спас! Вытащил вас из засады под Эвергардом, потом — из замка Блэкмор, потом нашел лекаря, когда вы умирали от раны. Я выполнял все ваши капризы, терпел униженья и насмешки, и все прощал, миледи, поскольку люблю вас. Но, тьма меня сожри, я — не слуга! Не лакей, не дворовой пес, не тряпка, о которую вытирают ноги! Я — благородный, как вы… Пусть не как вы, но во мне — кровь рыцарей, и вы не смеете так обращаться со мною! Да, я из Южного Пути. Не знаю, за что вы презираете путевцев, но это я, путевец, оказался с вами рядом, когда вы умирали. Я — и никто другой! Я вытащил вас со Звезды обратно на землю и не услышал ни слова благодарности. Но вот теперь хочу услышать, и не уйду без этого! Вам ясно, миледи?!

Здоровая щека Аланис налилась румянцем, глаза засияли. Она произнесла очень тихо:

— Итак, вы требуете моей благодарности?

— Вы меня прекрасно поняли.

— И твердо стоите на своем?

— Еще бы.

— Так и быть… Джоакин Ив Ханна с Печального Холма, что в Южном Пути… я дам вам то, чего хотите. Признаю: ваши заслуги предо мною совершенно исключительны. О да. Вы провели неделю со мной наедине. Наблюдали меня беспомощной и больной, всеми покинутой, жалкой. Слышали, как я стонала от боли, видели слезы на моих глазах, когда не хватало сил терпеть. Замечали, как мой рассудок туманился от хвори, радовались, когда путала дороги. Вы лежали со мною рядом, вдыхали запах гноя, пота и немытых