Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

этой правды, и все равно правда сделалась самоочевидной: Жук Джек Баррон, нравилось ему это или нет, являлся силой, ужасной, неисчислимой силой, и она принесла с собой великий вопрос к совести, который мучил каждого охочего до власти торчка с начала времен: следует ли использовать власть, чтобы вырасти за пределы себя и стать больше, чем герой-одиночка, или лучше оторваться от корней и обмануть миллионы, добросовестно внесшие и свою крохотную лепту в эту самую власть? Когда на телесуфлере появилось сообщение «В ЭФИРЕ», Джек понял, что может играть лишь в одной манере. «По-всякому меня, бывало, называли, – подумал он, – но вот смиренным – никогда».

На экране изображение пачки «Акапулько Голдс» потускнело и сменилось лицом – увеличенным изображением с дисплея видеофона, серым, зернистым, слегка не в фокусе. В глазах человека на экране есть что-то нечеловеческое. Они слишком пустые, такие пустые, что он кажется невыносимо пугающим уродом, хоть объективно таковым не является. И эта пустота залегла глубоко, в самой сердцевине сути этого существа с мелко дрожащими, обкусанными, обслюнявленными губами.

За этим предельно крупным планом Бенедикта Говардса сдержанный, напряженный голос произнес с оттенком подавленной боли, наделяющим его абсолютной искренностью. Это голос Джека:

– Ну что ж, дорогие телезрители… мы снова в эфире. Для тех, кто присоединился к нам только сейчас, напоминаю: человек на ваших экранах – Бенедикт Говардс. Он думает, что может купить в этой стране кого угодно, включая меня. И, раз уже на то пошло, он прав.

Черно-белое лицо на экране, кажется, отвечает, но звука не слышно, и внезапно оно исчезает, и лицо Джека Баррона крупным планом заполняет экран. Его песочные волосы спутаны, как будто важность момента не позволила ему быстро их причесать; глаза – как глубокие ямы, зияющие в экран. Каким-то образом Джек выглядит одновременно старше и моложе.

– А вы, друзья, думаете, вас невозможно было бы купить? – спрашивает он горько, но с дружелюбной иронией, ослабляющей их обвинительный потенциал. – Вы в этом абсолютно уверены? И я был уверен, друзья… я тоже был уверен. Но если покупатель – сам Бенедикт Говардс, а цена, которую он готов заплатить, – вечная жизнь? Вы все еще уверены, что он бы вас не купил? Точно-точно? А теперь вспомните о том, что значит быть мертвым. Вы не можете себе даже представить, каково это, я прав? Конечно, не можете, потому что, когда вы мертвы – вас нет. Планета продолжает крутиться без вас. Что-то происходит там и сям, новые люди появляются и исчезают… выходят новые книги, снимают новые фильмы, кто-то влюбляется, кто-то созидает, кто-то разрушает… но вас в этом потоке больше нет. С тем же успехом вас могло никогда не быть. Смерть – это ничто, абсолютное всепобеждающее ничто. Смерть – это отсутствие жизни. И вот приходит Бенедикт Говардс, решивший, что у него есть веская причина сделать вас бессмертным. Он озвучивает цену… и я согласился на нее. Я долго думал, но все равно согласился. Мне нечем оправдаться, друзья, я просто не хотел умирать. А вы бы захотели? Что ж, теперь я бессмертен – в мой организм помещены фрагменты организма умершего ребенка. Не правда ли, скверный случай… Вы ненавидите меня сейчас? Волнуетесь за сохранность моей души? Или, может, просто завидуете…

На левую сторону экрана вплыло лицо Бенедикта Говардса, серого безумного призрака. Джек пронзает его требовательным взглядом и призывает:

– Давайте, мистер Говардс… расскажите людям все остальное.

– Остальное? – Бенедикт Говардс заикается, как потерянный мальчик. – Что это еще за «остальное»? Нет покоя, только круг теней… выпотрошенные помойные негры сосут жизнь через трубки… это смерть, Баррон, это смерть в сходящемся над головой круге теней… нет воздуха, дышать тяжело! Остальное… а что – остальное?.. – Мрачный и осуждающий Джек Баррон с растрепанными волосами и тяжелым, угрюмым взглядом кажется сущим оазисом человечности рядом с этим серым безумцем, чей вид и сверхъестественная ахинея, летящая с губ, заставляют вспомнить Адольфа Гитлера, запечатленного в старой кинохронике.

– Ты ничего не забыл, Бенни? Помнишь, что ты сказал мне в Колорадо? Ты сказал, что мне никогда не хватит смелости сделать то, что я делаю сейчас. Помнишь о контракте и небольшом специальном пункте, предусмотренном для такого случая? Ты забыл, что сказал мне тогда?

Лицо Говарда раздувается, как серый воздушный шар, заполняя весь экран, и исторгает поток слов – голосом, становящимся все более высоким и надломленным:

– Я завладею твоей шкурой, Баррон, я отомщу тебе как убийце на службе удушающего меня теневого круга, ты убил меня, Баррон, я буду иметь тебя, я убью тебя, как ты убиваешь меня (Образ Джека в цвете проявляется в левом нижнем квадранте – фрагмент хрупкого человечества, которому угрожает окутавший его серый монстр, но при этом фрагмент этот куда сильнее зажавшего его в угол целого). В контракте с твоей подписью сказано черным по белому! – взвизгнул Говардс. – В любом суде страны это признание! Соучастие, да… ты соучастник убийства! Эй, там, я могу это доказать, у меня в контракте указано его имя, он принимает юридические последствия действий Фонда, если я пойду на электрический стул, он пойдет со мной. Ты тоже убийца, Джек Баррон!

Речи серого монстра – бредовые, путано-фантасмагоричные; и наступает своего рода облегчение, когда изображения меняются и лицо Баррона заполняет три четверти экрана, отодвигая газетную фотографию Бенедикта Говардса в левый угол, как будто восстанавливая естественный порядок вещей.

– Я тоже? Я тоже убийца? – спрашивает Баррон, и каждый слог передает полную его убежденность. Будто человек произнес слова, а не образ.

– Да, ты тоже! Ты это прекрасно знаешь, и я могу это доказать! Ты тоже убийца, Джек!

Баррон отворачивается от своего презренного обвинителя, и в его глазах, в этом простом человеческом взоре, обращенном к зрителям, в мир за пределами студии, можно счесть подкрепленный неизбывной печалью гнев.

– Я тоже убийца, – повторил он. – Вы все это слышали, я еще и убийца. Я признаюсь в том, что продался Говардсу, перед вами, дорогие телезрители. Его врачи сделали из меня бессмертного, но он сначала заставил меня подписать контракт, в котором я признаю, что беру на себя всю юридическую ответственность за действия Фонда, в том числе и убийства. Да, убийства – Фонд покупает детей, чтобы убивать их и пересаживать их железы, и во мне есть частицы одного из этих несчастных детей. Значит, я тоже убийца.

Образ Бенедикта Говардса тускнеет, и на экране появляется лицо Джека Баррона. В этот момент в этом лице с острыми чертами словно происходит трансформация. Оно смягчается, обретая почти