Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

– любители! Чем планируете заняться? Сидеть и греть диван задницей, как и всегда? Или, может, кто-то даже захотел урвать кусок? Любой бедняк с ребенком, уже давно ставшим для него обузой в череде жизненных обуз, может заработать немного деньжат, продав его. Платят уже не тридцать сребреников – инфляция за прошедшие века взвинтила ставку! Ну что, безучастные, с вас довольно? Или вы позволите этому беспределу длиться вечно, до вашей смерти? Что ж, помните… за порог жизни вы шагнете в одиночестве.

Жук Джек Баррон делает паузу, почти смеясь про себя, и произносит следующие слова – легонько пожимая плечами с видом всем хорошо знакомого телевизионного плохиша:

– У вас еще есть время для того, чтобы определиться с выбором. Потому что дальше у нас – рекламная пауза.

Эпилог

Никогда… никогда… никогда… ты никогда не убьешь меня, Баррон! Нет, нет, нет, никто не может убить Бенедикта Говардса, ваша честь! Я покупаю жизнь, ваша честь. Я отнимаю жизнь, ваша честь. Я покупаю ее силой жизни против сил смерти, ваша честь… я сделаю вас бессмертным, ваша честь! Баррон на стороне великого теневого круга, вот его и вините. Никто не может убить Бенедикта Говардса, ваша честь! Никто! Молод, силен и здоров – всегда! В кондиционированных залах власти – его залах! Молодые красивые женщины с бархатной кожей – всегда рядом! Везде! Лос-Анджелес! Даллас! Лас-Вегас! Нью-Йорк! Вашингтон! Всегда и везде, ваша честь!

Бенедикт Говардс беспокойно ходил взад и вперед по маленькой комнате, строил планы, бормотал угрозы себе под нос. Это была неуютная комната, не похожая на те, к каким он привык, но и на тюремную камеру она не походила. Все-таки на его стороне выступали лучшие адвокаты: «Мой клиент явно не в том психическом состоянии, чтобы в данный момент присутствовать на судебном заседании».

Видишь, Баррон? А тебе слабо? Слабо! Никто не сможет убить Бенедикта Говардса! Он молод, силен и здоров весь следующий миллион лет! Всегда так было, всегда так будет! Никакого электрического стула, никакой тюрьмы, только маленькая комната в больнице для буйнопомешанных, пока эти проклятые адвокаты с астрономическими гонорарами не найдут способ вытащить его отсюда. И у них все получится, они сказали, что все получится, они пообещали! У них есть все время мира, чтобы вытащить Бенни отсюда, весь миллион лет («Параноидальный бред…»), у него достаточно времени, чтобы воспитать адвокатов так, как ему нужно («Навязчивые идеи… странные галлюцинации»). Если потребуется, Говардс селекционным путем выведет целую отдельную породу этих лизоблюдов («Неспособен ясно выражать свои мысли… помещен в психиатрическую лечебницу до тех пор, пока не сможет предстать перед судом»). Путем контролируемых мутаций он создаст себе новых адвокатов, лучших адвокатов, абсолютных адвокатов, способных снять с него все эти тупые обвинения в убийствах, и тогда Бенедикт Говардс сможет уйти отсюда, и все будет о’кей.

Бенедикт Говардс сошел с ума! Какая хохма! Хохма для Джека Баррона, сенаторов, представителей, президента, ваша честь. Да вы же лох, ваша честь. Мне даже не нужно покупать вас, ваша честь. Вы могли бы жить вечно, ваша честь, но вы лох, вы сделали только то, что от вас хотели мои адвокаты, вы хотели посадить меня на электрический стул, заключить в великий теневой круг, но круг не сомкнется на мне, покуда мои адвокаты сдерживают его, а они будут сдерживать его еще миллион лет.

Все, что им нужно сделать, это снять обвинение в убийствах, и на следующий день я уйду отсюда, потому что я не сумасшедший. Бенедикт Говардс – самый разумный человек в мире, разумнее всех, лучше обычного человека, бессмертный, как бог…

Говардс ходил по комнате, думая: «Я платил хорошие деньги за комнаты похуже, чем эта, в старые времена, когда не мог себе позволить ничего лучше, и это неплохая сделка, глупое правительство платит за аренду этого помещения. Поживу тут, а тем времечком адвокаты снимут обвинение в убийствах… И тогда я перестану притворяться и заявлю, что я в здравом уме, это самая легкая вещь на свете, потому что я… я самый здравомыслящий человек на свете, никогда не рождалось никого более здравомыслящего, чем я… Да, номер неплохой, вид красивый, кровать неплохая, еду подают в номер, завтрак, обед, ужин в постель, когда захочу. И здесь даже есть телеви… здесь даже теле… здесь есть т-те…»

Говардс замер. Так, не нужно об этом думать! Но не выходит об этом не думать. Стоит только подумать, и ублюдок включается сам, без его на то спроса! Джек Баррон! Чертов Джек Баррон – это он все подстроил! Это он распорядился, чтобы телевизор включали просто так, без спроса. Каждый раз, когда Говардс забывал, что не нужно думать о такой штуке, как телевизор, она сама включалась, эта штука… внутри, в нем самом… не нужно о ней думать… это совершенно нежелательные мысли…

Но Бенедикт Говардс понял, что уже слишком поздно. Он думал об этом, он думал о телевизоре, вмонтированном в стену так высоко, что он не мог до него дотянуться, не мог разбить черное окно, за которым хитро ухмылялся Джек Баррон, следя за ним, всегда за ним наблюдая, бессмертный, как и сам Говардс. Он будет рядом всегда – и всегда будет смотреть! Смотреть, смотреть, смотреть! Глазами! Глазами!

И глаза Бенедикта Говардса поднялись сами, чтобы устремить взгляд на экран поганого телевизора: ему тоже нужно было смотреть, ему нужно было быть начеку с этим чертовым Джеком Барроном, вечным шпионом! А Баррон бессмертен (я сделал его бессмертным, я не могу избавиться от него, и он на стороне великого круга теней, я должен следить за ним, я не должен поворачиваться к нему спиной).

Бенедикт Говардс погрозил кулаком экрану. Ему пообещали убрать эту гадость, когда он впервые попытался взобраться на стену и разбить аппарат. Но они лгали! Лгали!

– Будь ты проклят, Баррон! Я доберусь до тебя, я убью тебя, я куплю тебя! Ты слышишь это, Джек Баррон? Я твой хозяин! Я купил тебя с головы до пят!

Но ухмыляющееся лицо, горящее на стеклянном экране и обжигающее его сетчатку, ничего не говорило в ответ, ограничиваясь улыбкой – этой проклятой лукавой улыбкой. У него были темные круги под глазами, черные, темные, глубокие, это же лицо из великого круга теней, великого замыкающегося круга смерти…

Говардс отшатнулся назад, почувствовал, как край кровати ударил его в спину, упал плашмя на нее, почувствовал, как трубка, вставленная ему в нос, в горло (когда они успели?