Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

уязвимую нежность, и его большие светлые глаза затуманиваются чувством вины и самоотречения – такое лицо вызывает желание утешить израненную душу внутри. Полное боли, оно несет на себе отпечаток безошибочной и трогательной откровенности.

И когда Баррон говорит – его голос взвешен, спокоен, напрочь лишен искусственности:

– Сейчас я спрошу тебя, мой зритель, о том, о чем никогда и ни у кого не спрашивал. Политика телекомпании запрещает мне это, но я попрошу тебя поверить мне на слово. Я не знал. Я не знал, что бессмертие для меня означает смерть ребенка, покуда не проснулся на больничной койке, – только тогда Бенедикт Говардс рассказал мне. Я далеко не святой, все это знают. Я признаю, что хотел жить вечно, – и ради этого был готов продаться Бенедикту Говардсу. Ты, мой зритель, имеешь полное право презирать меня за это. Но убийство детей – это то, что я не приму и не потерплю, какие бы блага мне ни сулили взамен. Только в это я и прошу вас поверить. Доказательства? На стороне Говардса их будет уйма. Он поклялся купить лучших присяжных, самых убедительных свидетелей, каких только можно привлечь деньгами, – чтобы они в один голос клялись: «Он знал, на что идет!»… Моим же первым и единственным доказательством добросовестности является то, что я стою перед вами в этот момент. Я отдаю свою жизнь в ваши руки, и я говорю вам правду, всю правду, потому что за правду стоит умереть, да и мне, в любом случае, теперь уже все равно, что со мной будет. Только вам решать… и каков бы ни был вердикт, я просто прошу вас мне поверить.

Тишина… целых три секунды убийственной тишины, длящейся будто бы вечность. И взгляд Джека Баррона заполняет экран, словно зияющая рана, окно, отверстое прямо к нему в душу. Это уязвленный и странно смиренный взгляд – в нем есть определенная искорка неповиновения судьбе, но он честный, прямой, не имеющий никакой другой поддержки, помимо правды. И все же в этом открыто-беззащитном неповиновении сияет уверенность в правоте. Невыносимый образ человечности застывает на миг, переданный конфигурацией люминофорных точек на двухмерном экране. Но вот этот миг проходит, и лицо Баррона обретает своего рода твердость (становящуюся пронзительной из-за мягкости, которую все могут интуитивно почувствовать за ним), и его взгляд снова становится решительным.

– Мне осталось сказать вам одно, друзья мои, чтобы вы узнали всю страшную правду. Я рассказал, что Бенни сделал для меня. Теперь вопрос: что я должен был сделать для него?

Газетно-серое лицо Бенедикта Говардса появляется в левом нижнем квадранте, и Баррон – уже не жертва, а инквизитор, – опускает на него взгляд.

– Что скажешь, Говардс? Ты им выложишь или я? Расскажешь им, что ты занимаешься скупкой не только лишь детей? Сколько конгрессменов нанизано на твои толстые пальцы? Что планируешь делать на следующем съезде Демократической партии? Расскажи им всем, зачем я тебе понадобился и как ты хотел мной воспользоваться.

Лицо Говардса распухло, занимая три четверти экрана, и маленький Жук Джек Баррон обвинительно уставился на серого титана из правого верхнего угла.

– Нет! Нет! – выплевывает Говардс. – Вы неправильно понимаете, вы не понимаете, нет никого, кто понимает, – нам всем надо раздвинуть, раздвинуть тускнеющий теневой круг… Я хочу жизни, я на стороне жизни, я против смерти! Сенаторы, конгрессмены, президент – все они должны голосовать за жизнь, а не за тускнеющий теневой круг, замыкающийся на выпотрошенных негритятах, разящий клювами стервятников, пихающий трубки в горло, в нос, отсасывающий трубками жизнь, каплю за каплей, разливающий ее по пробиркам, по пластиковым баночкам…

Говардс снова втискивается в левый угол экрана, беззвучно крича, в то время как Джек Баррон игнорирует его и говорит, глядя прямо перед собой:

– Вот и все, дорогие зрители; все, что я должен был сделать, – солгать вам. Наговорить вам достаточно лжи, чтобы законопроект о гибернации был принят, а затем помочь Бенни привести к власти своего марионеточного президента… Угадайте, какую партию он купил? От меня может разить Фондом за милю… но половина демократов в Конгрессе пахнет хуже, чем я. Я не могу назвать имена, но, возможно, теперь у кого-то из них хватит смелости, как у бедного Теда Хеннеринга, подняться и высказаться открыто. А если они не сделают этого – ну, пусть! Просто прочитайте список конгрессменов, поддержавших законопроект. Едва ли открытую документацию Конгресса можно будет обвинить в клевете!

Теперь весь экран снова принадлежал лицу Говардса, чьи глаза дико вращались, а капли слюны слетали с дрожащих губ. И поверх этой картинки голос Джека изрек почти напевно:

– На этом – все для тебя, Говардс. Ты играл по-крупному, ты играл отчаянно… но всякой игре приходит конец. Считай, ты мертв. Это конец, Бенни. Это конец.

– НЕТ! – рыкнул Говардс. – Я… я тебя УНИЧТОЖУ! Я УБЬЮ ВАС ВСЕХ… Я КУПЛЮ ВАС ВСЕХ… Я РАЗОРВУ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ВЕЛИКИЙ КРУГ ТЕНЕЙ! НИКОМУ НЕ ДАНО УБИТЬ БЕНЕДИКТА ГОВАРДСА! СЕНАТОРЫ… ГУБЕРНАТОРЫ… УБИТЬ ИХ ВСЕХ, КУПИТЬ ИХ ВСЕХ… НИКТО… НИКОМУ ИЗ ВАС НИКОГДА НЕ БЫВАТЬ ВЕЧНО МОЛОДЫМ, ВЕЧНО СИЛЬНЫМ, ВЕЧНО…

Сумасшедшие глаза Говардса отрываются от экрана, а его крики становятся хриплыми, надрывными, дикими.

– Баррон! Баррон! Я убью тебя, Баррон! Я убью тебя! Я убью тебя!!!

Возникнув будто из ниоткуда, огромный серый кулак внезапно заполняет весь экран… и экран гаснет. Остается мерцающее серое поле помех с белыми «чаинками» – шипящее, как электрическая змея.

Так проходит пара мгновений, после чего серое поле электрических импульсов уходит в верхний правый угол. Джек Баррон заполняет остальную часть экрана – в кадре голова и плечи – и указывает на кадр с шипящим небытием (с могильным небытием) глазами.

– Все, кто сейчас меня слушает! – выкрикнул Джек. – Посмотрите на дело рук своих! Мы создали Бенедикта Говардса и создадим еще одного такого же когда-нибудь – может, уже завтра… потому что всегда найдутся люди, знающие великую тайну: нас всех можно купить. Кто хочет умереть? Кто хочет быть в мышеловке? Кто хочет есть сор с пола? Они это знают и этим пользуются… политики! Наркоманы власти, дающие вам ровно столько, чтобы купить социальную помощь, медицинскую помощь, помощь чернокожим и другую прекрасную ложь: крошки, упавшие с их стола, вот и все! Ровно столько, чтобы вы были счастливы, и ни на крошку больше. Встаньте и хоть раз внимательно осмотритесь вокруг… у нас есть тысяча маленьких Бенедиктов Говардсов – губернаторов, сенаторов, президентов и прочих, и прочих… И единственная разница между ними и Говардсом в том, что они ему не ровня, они