Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

– Давайте поговорим о том, почему умерла моя жена, – сказал он. Его голос и выражение лица лучились намеренно-искусно-плохо скрываемым эрзац-спокойствием – гораздо более мучительным и требующим куда больше сил, чем любое притворство, чем претендующая на «Оскар» актерская игра.

– Моя жена умерла, потому что Бенедикт Говардс сделал ее бессмертной, – сказал он. – Он сделал ее бессмертной, и это убило ее, ну разве не кошмар? Она не смогла жить в мире с собой после того, как узнала правду. Бедная Сара была не единственной, кого погубило бессмертие. Был еще один человек, которого она никогда не видела. Он умер, чтобы она могла стать бессмертной, – бедный ребенок, чье тело живодеры-ученые из Фонда облучали до тех пор, пока оно не превратилось в одну живую раковую опухоль. Так они получают необходимые им трансплантаты. Так они получили их – и, получив, пересадили моей жене. С ними она могла жить вечно. Но она не будет жить вечно – она мертва. Покончила с собой, так как не смогла жить, зная, что с ней сделали. Я любил эту женщину, так что могу сказать наверняка – ею не двигало чувство вины. Она рассказала мне, почему выбирает смерть, – по видеофону, как раз перед тем, как прыгнуть. Она знала, что Говардсу все сойдет с рук, он будет жить вечно, будет убивать вечно, купит или прикончит любого, кто встанет у него на пути, если только… если только кто-то не окажется достаточно отчаянным, или достаточно глупым, или достаточно равнодушным к жизни, чтобы вывести его на чистую воду. Сара Вестерфельд умерла, чтобы заставить меня сделать то, что я делаю сейчас. Она умерла ради этого! Как вам это нравится, дорогие телезрители?

Баррон почувствовал, что его окутывает кристальный туман легенды: студия, монитор, фигуры за стеклом диспетчерской – все это просто не могло существовать. То, что сказал он, никогда не говорилось публично, перед сотней миллионов человек. То, что он делал, ни разу не делалось перед телекамерами. Включай телевизор хоть на целые сутки, не отходи ни на минутку – и все равно ничего подобного не увидишь.

Но он сделал невозможное возможным. Оказалось, это до смешного просто. «Я творю гребаную историю, – думал Джек. – И это тоже – часть шоу-бизнеса. Тасуй картинки и транслируй их в эфир – из них люди сами соберут великолепный миф…»

Он подал знак рукой и вернул Говардса на четверть экрана, включив звук. Но Бенни был неподвижен и нем, как фотография.

– Давай, Говардс, – призвал он, – раз теперь у тебя есть шанс, расскажи им остальное. Расскажи им, почему ты сделал Сару Вестерфельд бессмертной, расскажи им, кого еще ты сделал бессмертным. Давай, время нанести ответный удар, не так ли?

Говардс молчал, казалось, даже не слышал. «30 CЕКУНД» – мигало табло телесуфлера. Пустые глаза богача были обращены куда-то вовнутрь. Джек знал, что довел его до белого каления – накрутил как следует, и после рекламы он взорвется окончательно.

– Ладно, – бросил Джек с нотками раздражения в голосе, – я сам им скажу! – Он сунул руку в карман – и вытащил еще несколько сложенных листков. – Видите это, дорогие мои телезрители? Это контракт на гибернацию, заключенный с Фондом, – совершенно особый, не типовой. Он дает клиенту право на то, чтобы Фонд бессмертия человечества сделал его… бессмертным. – Взяв паузу, Джек сунул листки в камеру, будто Туринскую плащаницу. – Вот он, мой контракт с дьяволом, – сообщил он.

И суфлер сообщил: РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА.

Баррон повернулся к окну диспетчерской. Винс, будто постаревший на десять лет, весь сгорбился, ослабил ворот рубашки, наклонился к интеркому и сказал:

– Джек, это сущая мясорубка.

– Но ты все еще держишь меня в эфире, – заметил ведущий шоу.

– Да, но что, черт возьми, происходит? Ты хоть чувствуешь, что тут устроил?

«Чувствую ли я? Винс, я никогда еще так не чувствовал!»

– Держи меня в эфире, Винс, – сказал Джек. – Как быть с Говардсом – ты сам знаешь.

Геларди колебался. Боль исказила его лицо, когда он ответил:

– Руководство студии в шоке. Им грозит астрономический иск о клевете. Мне приказали не возвращать тебя в эфир. Мне очень жаль, Джек, но…

– Это моя трансляция, Винс, – крикнул Баррон. – И ты можешь послать этих ублюдков к черту! А еще передай им, что все, что я сказал, правда, слово в слово, и единственный способ избежать судебного процесса – держать меня в эфире и дать мне шанс доказать все!

– Это грязный ход, – сказал Геларди, в то время как на светящейся вывеске замигала надпись «60 CЕКУНД».

– Это грязный мир, Винс, – изрек Джек и выключил интерком. «Наркотик власти шибает крепко, – подумалось ему. – Бенедикт Говардс рвет и мечет, потому что я раскатал его по своим законам – то есть так, как он обычно делает. Я могу поменять эти законы в любой момент – совсем как он привык делать сам. Бен Говардс – в каждой демократической бочке затычка… Черт, я ведь могу сделать больше, чем просто спасти себя, – сейчас это не сложно. Я могу разбомбить всю правящую этой страной клику; могу настолько спутать карты для следующих выборов, что шанс на победу будет у каждого; и я могу сделать это прямо здесь и сейчас – в цвете, в эфире, смотря в камеру! Утопия, конечно… мечта Джека и Сары эпохи Беркли… вот он я, стою в центре сцены, срубаю головы Гидре – по сотне зараз… Мечта стала реальностью. Передо мной – монстр, знающий, где зарыты все трупы, хоть лично он их и не закапывал. Он у меня здесь, у меня в руках, и я могу душить его вечно… О, Сара – Сара – Сара! Видела бы ты это шоу, детка! Жук Джек Баррон в смертельном пике – до последнего столкновения считаные секунды, а потом прогремит взрыв. Сара, Сара… это – мой плач по тебе».

Он следил за ничтожной рекламой на мониторе, пока мигала светящаяся надпись «30 CЕКУНД», и знал: через полминуты его образ, реальность куда более реальная, чем жизнь, зажжет сто миллионов пар глаз, словно их обладатели в одной с ним студии. Нет, они все будут затянуты даже глубже – они будут в его голове, за его глазами, и они будут видеть и слышать только то, что он позволит им видеть и слышать, не больше и не меньше!

Со странным сдвигом в перспективе он внезапно увидел, что если они были частью его, то Имидж Джека тоже был частью их. Он всегда избегал