Фантастика 2027-127 - Геннадий Борчанинов

нечестная. Он привык к врагу, которого видно, который носит форму со знаками различия, а здесь врагом мог оказаться любой молочник или газетчик. Здесь нельзя было выиграть сражение, потому что не было больше сражений, были только трупы его офицеров и дым над горизонтом.

Телефон на столе зазвонил внезапно, особый телефон, и от резкого звука у генерала пот выступил на спине. Прежде он не звонил ни разу.

Генерал провёл рукой по лицу, облизнул пересохшие губы. Неловким движением уронил полупустой стакан с подоконника, чертыхнулся. Снял трубку, вытирая мокрые от виски руки полами кителя.

— Генерал Максвелл, слушаю, — выдавил он.

В трубке что-то потрескивало и шипело, длинная линия тянулась через всё Ирландское море, но голос он всё равно узнал без труда, пусть даже и слышал всего два раза в жизни, на торжественных приёмах. Генерал, сам того не осознавая, вытянулся по стойке смирно.

Голос говорил тихо и медленно, и это казалось страшнее, чем если бы с той стороны летели проклятия и оскорбления. Словно генерал разговаривал не с человеком, а с живой машиной, всесильнойи безжалостной, способной одним словом разрушить карьеру и жизнь.

Речь шла о престиже империи, о прорыве фронта, о падении Вердена и том, что ситуация требует немедленного разрешения. Батальоны нужны во Фландрии. Генерал внимательно ловил каждое слово, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот, его тошнило, голова кружилась от выпитого виски. Он молчал, не в силах выдавить ни слова, а его собеседник принял это за почтительность и готовность слушать приказы.

— Весь мир смотрит на вас, генерал. И я понимаю всю трудность вашего положения, но с этим восстанием необходимо покончить. Немедленно, — тихо произнёс голос. — Либо принять условия мятежников, что грозит непредсказуемыми последствиями для всего государства. Надеюсь, вы примете верное решение и поступите как джентльмен. Вы поняли меня, генерал?

— Так точно, — просипел Максвелл, и его взгляд наткнулся на револьвер «Уэбли», лежащий на столе рядом с документами.

Телефонная трубка щёлкнула и замолчала. Разговор окончен.

Ещё какое-то время генерал стоял в пустом кабинете с трубкой в руке, затем прошёл к карте острова, утыканной флажками. Чужих флажков на ней было в разы больше, и он понимал — будет ещё хуже.

— Немедленно… — хмыкнул он себе под нос.

Поискал взглядом стакан, выругался, заметив осколки на полу. А затем приложился прямо к бутылке виски, глотая его, как воду, чтобы унять липкий страх, подтачивающий его изнутри.

Глава 21

Лето выдалось дождливым и прохладным, как, впрочем, почти всегда в этих местах. С одной стороны, это играло нам на руку, в плохую погоду гораздо проще остаться незамеченным, а с другой — я успел уже возненавидеть сырость и грязь. Не болота Фландрии, конечно, где парни в окопах воюют по колено в грязи, но тоже не сахар.

Поэтому плохую погоду мы старались пережидать под крышами, на отдалённых фермах, в коровниках, на сеновалах. Сейчас мы третий день уже стояли на ферме рыжеусого Эдриана Армстронга, которого я знал ещё по Дублину. Он вместе с сыном привозил в город картошку и газеты. Был он упрямым мосластым ирландцем, сочувствующим нашему делу, но только сочувствующим. Браться за оружие он отказывался, ведь тогда некому будет кормить семью, а вот его сын присоединился к партизанам и теперь воевал вместе с отрядом Коннолли.

Сам Эдриан тоже всю жизнь ждал этой войны. И вот наконец дождался. Мы сидели с ним за одним столом, и он теребил в пальцах потухшую трубку, задумчиво глядя в окно, за которым барабанил мелкий противный дождь. И рассказывал такое, от чего у меня кишки сворачивались в ледяной узел.

— В Нейсе вешают теперь каждый день, — глухо сказал он. — Поставили столы у церкви, согнали народ, и вешают. Офицерик, писарь, да поп. Выводят человека, зачитывают приговор, а через пять минут человек уже на верёвке болтается. Суд, называется. По законам военного времени.

— Суд, говоришь, — хмыкнул я.

Мне вдруг вспомнились все те истории про советских партизан. Их тоже вешали после «суда», фиксируя казни на фотоплёнку. Когда не получается поймать партизан, регулярная армия начинает вешать всех подряд, обязательно соблюдая видимость законности. Непременно с протоколами суда, печатями и подписями, чтобы в донесениях наверх можно было сказать, что они не расстреляли двадцать мирных жителей, а привели приговор в исполнение по решению военного трибунала. По факту разницы никакой, но бумажки и протоколы позволяют считать себя джентльменом, а не убийцей.

— Я сам видел, — пожал плечами Эдриан. — Кузнеца судили, из Блессингтона, О’Тула, ты его должен знать, он вашим ребятам лошадей подковывал. Кто-то донёс, видать. Завели его, зачитали по бумажке, спросили, признаёт ли он вину. Он молчал. Ну его и вздёрнули, мол, раз молчит, значит виновен. Прямо на фонарном столбе, и тело снимать запретили.

Я мрачнел с каждым словом фермера, кулаки сами собой сжимались в бессильной злобе. Я обнаружил это, когда почувствовал, как ногти впились в ладонь.

— У Донахью сынка забрали, младшего, Билли который, — продолжил фермер. — Он сопляк совсем, а взяли за то, что с мушкетом навстречу солдатам вышел. Там и пороха-то не было, ан нет, пришили ему нападение на представителя власти, мать его на коленях перед тем майором ползала, умоляла. Увели куда-то парнишку, и ни слуху ни духу, а он даже в ИРА не состоял, так только, с записками иногда бегал.

Он посмотрел мне в лицо. Без злости, с одним только немым вопросом во взгляде.

— Ищут они вас, мистер О’Хара, — вздохнул он. — Командиров ищут. Стариков пытают, баб… Уже целыми ротами деревни прочёсывают, в каждый погреб заглядывают. Сказывали, генерал неделю сроку дал, чтобы вас извести.

Я молча кивнул. Максвеллу, видимо, засадили особенно глубоко после того, как восстание из Дублина перекинулось на весь остальной остров. И теперь он действовал, как умел, как привык действовать в Африке. Не можешь изловить партизана — лови тех, кто помогает партизанам, жги деревни, чтобы партизанам негде было искать помощи. Запугай население. Максвелл, похоже, совсем отчаялся.

— Спасибо, что рассказал, — тихо произнёс я.

— Так я не за спасибо… Я для того, чтобы вы их прогнали, — сказал фермер. — Чтобы никто безнаказанным не остался.

— Не останется, — отрезал я, и он кивнул.

В чём-то он, конечно, был прав. Но я понимал ещё кое-что. Что-то такое, за что меня перестали бы