Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

слушай меня, — попросил он. — Любовь — страшная штука. Порой я боюсь её сам. Хотя мне она и не грозит. Я свободен от чар любви, мне неведомы страсти, влекомые ею. И оттого мне неведомы ни жизнь, ни смерть.

— Причём здесь жизнь и смерть?

— Как это причём?! — возмутился мальчуган. — Ведь всё идёт от любви. Любовь рождает жизнь. Ведь только самовлюблённые недоумки полагают, что мир создан богами. Мир сотворён любовью. Сначала была любовь, а уж потом появились все эти горы, реки, долины, планеты, луна и солнце. — Эрот смахнул с морщинистого лба капельки пота. — Любовь породила жизнь. Но любовь породила и смерть. Ведь, перестав любить, всё живое умирает. А за мгновение до смерти оно непременно перестаёт любить. Так уж устроен мир. А порою смерть рождается прямо из любви, шествуя под вишнёво-черными стягами ревности, ненависти, разочарования и отчаявшегося желания. И тогда любовь брызжет ядом, приносящим смерть — для одних горькую, для других — напоенную белым мёдом.

— Раз любовь дарует смерть и жизнь, значит, она могущественна?

— Ничто не может сравниться в могуществе с любовью. Ничто не может сравниться с нею и в величии. Не верь глупцам, твердящим, что любовь смешна. Пусть так! Любовь может быть смешной, но жалкой — никогда. И это главное!

Эрот умолк. Он стремительно менял обличья, обращаясь из старичка в мальчугана, а затем вновь надевая на лицо измождённую маску. Я искоса наблюдал за причудливой игрой, устроенной его ликом. День неуклонно катился к назначенному мной вечеру. Нужно было спешить. И я спросил:

— Правда, что любовь — величайшая сила?

— Самая великая, какую только можно вообразить! — незамедлительно ответил Эрот, мальчишеская улыбка которого мешалась с дряблыми старческими щеками.

— Любовь даёт власть?

— Ещё какую! — Осиливший старичка мальчуган порывисто вскочил со своего камня. — Могу хоть сейчас доказать это!

— Не нужно.

Я понял, что нашёл второй атрибут. Я понял, что пора уходить.

— Поговори со мною ещё, — попросил Эрот, жалкий несчастный старичок, обряженный в неприлично короткий белый хитон, что совершенно не прикрывал высохшие, покрытые венозными желваками ноги. — Мне так редко удаётся поговорить!

— Прости, но мне некогда. У меня осталось всего три дня, за какие я должен достичь вершины горы.

— Ну что ж… — Мальчуган поднялся. — Тогда счастливого пути. Позволь мне проводить тебя.

— Не стоит, — вежливо отказался я. Во время разговора я случайно обратил внимание на груду костей, небрежно сваленных в воду неподалёку от грота. Я почти не сомневался, что различил меж них человеческие.

— Как знаешь, — оскалив неожиданно острые зубки, сказал мальчуган.

Поднявшись, я кивнул хозяину грота, и направился прочь. Я шёл, стараясь не выпускать из виду того, что творилось у меня за спиной. Не успел я сделать нескольких шагов, как Эрот метнулся в чёрное зево грота. Спустя мгновение он показался оттуда с луком в руках. Тогда я обернулся и погрозил мальчугану пальцем.

— Не трать свои стрелы. Я не создан для любви, — крикнул я.

Эрот повиновался. Он опустил уж готовый к выстрелу лук. Я видел, как шевелятся его губы, и прочёл беззвучно выброшенные слова.

— Ты ошибаешься, — произнёс мальчуган. — Но будь по-твоему. Люби лишь себя. И будь любим лишь собою.

И я ушёл, оставив Эрота наедине с собой. Я ушёл, а он остался у грота, навсегда прикованный к этому озерцу, к этой рощице, к этому существующему лишь в грёзах месту. Он остался — маленький жалкий старичок с луком в дрожащих руках.

Минула ночь, напоенная огнём негасимого солнца. Пришло утро, а за ним и день. Я продолжал путь.

Я миновал мириады счастливых вздохов там, где любовь только зарождалась. Я миновал мириады страстных стонов там, где она уже цвела. Я миновал молчаливое равнодушие там, где она уже остывала. Я миновал бесчисленные мириады разбитых сердец, горько проклинающих свою жалкую участь.

Вновь нестерпимая боль раздирала моё нутро, словно напоминая о муке, какую дарует любовь. Но я упрямо шёл, хотя заветная Хара никак не приближалась. К полудню я миновал холмы и вышел к бескрайнему, тянущемуся, сколь хватало взора, полю. Вам доводилось видеть море золота? Разве только в мечтах? Так вот, предо мною предстало настоящее золотое море, сухо шуршащее при каждом порыве прорывавшегося из-за холмов ветерка.

Как ни хотелось мне тревожить ядрёную, налитую соком пшеницу, я пошёл прямо через поле — сила, влекущая меня к истине, избрала именно этот путь. Я с трудом продирался через плотные заросли стеблей, осыпавших меня колкими чешуйками. Воздух был переполнен мелкой пылью, сопутствующей зрелому хлебу. Эта пыль нещадно набивалась в ноздри, отчего я то и дело чихал, пополам сгибаясь от боли.

В очередной раз раздвинув руками шуршащую стену, я шагнул на прогалину. Колосья здесь были срезаны и собраны в разлапистые, неряшливо сложенные скирды, длинною чередою тянувшиеся туда, куда я направлялся. Идти стало легче, и я возблагодарил неведомого жнеца. А вскоре я увидел его. Обычный мужик в посконной, в темных разводах пота рубахе. Рядом паслась, объедая стерню, стреноженная кобыла. Подойдя поближе, я понял, что ошибся. Мужик не срезал колосья, он сеял, вспахав только что убранный участок. Хотя я и ступал тихо, сеятель почувствовал чьё-то присутствие и обернулся. Обычное загорелое лицо, оканчивающееся окладистой русой бородой. Торчавшие из широких рукавов рубахи кисти рук походили на узловатые корни, босые ноги раздавлены тяжёлым трудом. Я кивком головы поприветствовал сеятеля. Он ответил настороженным, но вежливым поклоном.

— Меня зовут…

Сеятель не дал договорить.

— Я знаю, как тебя зовут! — сказал он резко, почти, как мне показалось, рассерженно.

И вдруг почудилось, что он действительно это знает. Я даже не стал задаваться вопросом — откуда. Я просто попросил:

— В таком случае позволь здесь отдохнуть. Я долго шёл и устал.

— Садись туда.

С этими словами сеятель кивнул на холстину, где располагалась нехитрая снедь — хлеб, мясо, сваренные в крутую — это было видно по обкрошившейся скорлупе — яйца, зелёный лук и кувшин, блестевший на солнце отпотевшими боками.

Я не заставил себя упрашивать. Я поблагодарил сеятеля, на что тот просто сказал:

— Я лишь закончу работу и присоединюсь к тебе.

Пока я сидел, давая отдых распухшим от долгой ходьбы ногам, сеятель неторопливо довершал свой труд. Он засеял зёрнами пшеницы две вспаханные полосы и заборонил их, а теперь занимался с третьей. Привыкшая к монотонной работе рука совершала чёткий оборот слева направо, веером разбрасывая золотистую россыпь грядущего урожая. Где-то высоко в небе пели голубые птицы. Их становилось всё больше, по мере того как я приближался к заветной горе. Я чувствовал