Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

боитесь. В смерти нет ничего страшного и уж тем более ужасного. Покой и больше ничего. Покой и немного тлеющей плоти! — прибавил он, вплотную приблизив ко мне уродливое лицо и пахнув пряным запахом прели.

Мы находились в небольшой, не без вкуса обставленной комнате. Здесь было несколько удобных, обитых чёрной кожей кресел, изящный столик, громадный, морёного дуба шкаф. На многочисленных полочках красовались диковины — от причудливой вазы, исходным материалом для которой послужил череп гигантского, схожего с человеком существа, до раковин, что обитают на недостижимых глубинах. На стенах висели несколько гравюр и пейзажей, выполненных в мрачных тонах.

— Мои покои, — сообщил жнец, наблюдая за моей реакцией.

— Не слишком весело, но со вкусом, — констатировал я.

Похоже, похвала доставила жнецу удовольствие.

— Нельзя, чтобы было весело. Хоть сам я и весел нравом, но мне положено быть мрачным. Присаживайся. — Жнец указал на одно из кресел.

Сам он тем временем поставил в шкаф уменьшившуюся до обычных размеров косу, после чего снял балахон. Под ним оказалась длинное, похожее на хитон, одеяние с кокетливыми цветочками на спине и груди, а также франтоватые сапоги из бельковой кожи. В отличие от сеятеля, жнец не стал угощать вином. Чувствовалось, он ценил своё время.

— О чём ты хотел узнать, Один? — без обиняков спросил он, усаживаясь в кресло напротив.

Я также не стал тратить время на пустые слова.

— Конечно о смерти.

Жнец кивнул.

— Я так и думал. Что же ты хочешь знать о смерти?

— Всё.

— Это также невозможно, как знать всё о жизни. И вообще, не моя прерогатива — обсуждать, что есть смерть, но, если хочешь знать, смерти вообще нет.

— Как так?

— Очень просто. То, что по незнанию именуется смертью, вовсе не смерть.

— А что же?

— Обычная жатва. За ней последует новый сев, какой даст начало новому урожаю. И так до бесконечности.

Я хмыкнул.

— Уж слишком все просто. Почему же в таком случае всё живое столь сильно боится смерти. Разве тебе не приходилось слышать вопль ужаса, исторгнутый первым из людей в тот миг, когда он познал, что в мире есть смерть?

— Приходилось.

— А разве тебе не известны слова мудреца, наречённого потомками богом, сказавшего: «Проникнешь ли ты в воздушное пространство, опустишься ли в самую середину моря, уйдёшь ли в горные гроты, но нигде на земле не найдёшь такого места, чтобы быть свободным там от власти смерти»[8K50].

Жнец кивнул. В этот миг я вдруг заметил, что черты лица его сделались не столь ужасны. Исчезли язвы, плоть обросла бледной кожей. Предо мною сидела женщина, не слишком красивая, но далеко и не уродливая. Чёрные волосы и характерный разрез утративших бельма и налившихся темнотою зрачков свидетельствовали о южной крови. Заметив моё удивление, жнец усмехнулся и поддел меня моими же словами.

— А разве тебе не известно, что смерть приходит в тысяче обличий? Вот только ужасная, как считают, суть её от этого не меняется. — Не дожидаясь ответа, жнец продолжил:

— С тех пор, как мир осознал, что разумен, он пытался осознать, что есть жизнь, но, пожалуй, ещё раньше мир задумался над тем, что есть смерть. И благоговение перед смертью, перед этим неразрешимым таинством, перед уходом в никуда было куда сильнее, чем преклонение перед жизнью. Так уж устроено, что жизнь воспринимается как нечто само собой разумеющееся, будь то дар природы иль дар богов, нечто естественное, и не может быть иначе. Смерть же принимается как ужасающее зло, неведомо по какому праву лишающее высшего, именуемого жизнью. Смерть — величайшая несправедливость. Всё живое, сознающее смерть, осознает её именно как несправедливость. Оно даже не желает задаться вопросом — почему. Почему смерть несправедливость? Почему в таком случае не считать несправедливостью жизнь? Ответь мне, Один!

— Жизнь радостна всему живому, и потому её воспринимают как дар. Лишь сумасшедший меланхолик может назвать жизнь несправедливостью.

Лицо жнеца налилось кровью, потом стало бледным. А ещё оно вдруг стало мужским. Бледное, изящное с глубокими горящими глазами. Лицо это было прекрасно, и я невольно залюбовался им. Подобные лица манят, зовут за собою, обещая даровать тайну, выше какой не знает сущее. Сейчас лицо было гневно.

— Как это просто — приписать отрицание жизни банальному сумасшествию! — воскликнул жнец. — А почему бы не признать сумасшествием восхваление жизни?! Только самовлюблённый идиот может найти радость в этой каждодневной муке, полной боли и страхов!

— Я слышал подобные слова лишь от проповедников смерти, — заметил я.

Жнец расхохотался.

— Вот как?! Ты не ожидал услышать их от меня! А кто, по-твоему, есть я? Проповедник смерти? — Я отрицательно качнул головой. — Правильно, я сама смерть! Кому как не мне говорить подобные слова! Кому как не мне судить о смерти! Ты спрашиваешь, что такое смерть. Я отвечу тебе. Суть смерти бесчисленна. Для всего живущего она в первую очередь представляется вопиющей несправедливостью. Как смеет это — высшее, природа, бог, нечто — поступать столь жестоким образом? Как смеет оно поступать так со мной?! Кроме того, смерть — это боль, это страх, это страх боли, это боль страха. И, наконец, это обрыв. Финал, ничто. Так судит о смерти человек. Так судишь о смерти ты. Но подобное суждение — не что иное, как следствие страха, возникшего в тот самый миг, когда распались нити, связывающие между собой материю и энергию, небытие и бытие. В этот миг и возник тот самый страх перед смертью, а точнее, перед небытием, какого живые существа не знали прежде. Именно тогда живое задумалось о небытии, открыв его и ужаснувшись открытию. И возник страх перед вечной пустотой, перед ничем.

Ужас перед небытием породил ложные идеалы. Вместо того чтобы вернуться к исходной гармонии, восстановить утраченную связь между временем и пространством, вы все, живущие, занялись созданием идолов. Одни сотворяли их и воскуряли фимиам, другие с удовольствием вдыхали вонь жертвенных костров. Человек познал, что есть бог. Но он так и не смог дойти своим убогим сознанием, что бог — не что иное, как персонифицированный в высшем страх смерти. И люди дали жизнь богам, вместо того чтобы вернуться к единению с природой!

— Слова, слова, — заметил я. — Мы, боги, существовали всегда.

— А ты считаешь себя богом?

Я почти уже ответил: «да», но вовремя осёкся. В этот миг я не был уверен, что считаю себя богом. Жнец в очередной раз сменил лицо. На смену мертвенно-белому лику красавца явилась уродливая личина цвета протухшего мяса. Глаза жнеца горели, пасть полна острых клыков. Теперь я узнал его. Это была