Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

чтобы понять. Я плавала меж звёзд, меня несли стремительные течения морей и воздушных потоков; хищные птицы пели мне закатную песню, а младенцы улыбались ужасающими глазами зверя. Этого слишком много, чтобы быть воспринятым чем-то помимо Вечности. Лишь Вечность, играющая пространством и временем, способна переварить подобное. Знаешь, что самое трудное? — Я отрицательно качнул головой, любуясь румянцем, зажёгшемся на её щеках. — Дать определение Вечности. Любая вещь, любое явление имеет своё определение. Можно определить время, можно определить пространство. Ещё легче определить реки, горы, смерти, страх, счастье, горе, кусок хлеба или глоток доброго вина. Но едва ли возможно определить Вечность. Жнец наверняка рассказывал тебе, что предстаёт в тысячах ликов. Так вот, Вечность бессчетна в своих определениях. Не хватит слов, не хватит образов, не хватит стремительных мыслей, чтобы облечь её в подобие формы. Потому иногда мне хотелось наречь её абсолютным бесформием. Но это было б неверно. Ибо Вечность обладает формой, бессчётностью форм. Она сплошь состоит из непостижимых форм, эта чёрная бабка Вечность. Она наиболее из всего способна к изменению, и в то же время абсолютно неизменна. Она более других требует определения и с наибольшим упорством его отвергает…

Я решил, что пришла пора вмешаться, показав, что не столь уж и глуп.

— Вечность — это ребёнок, играющий в золотые тавлеи.

Моя собеседница встрепенулась.

— Ты придумал это сам?

— Кажется, — с кривой усмешкой ответил я.

— Лжёшь! Это сказал Гераклит Тёмный, мудрец из несуществующих миров. Я слушала его. Только сказанное им звучало немного иначе. Вечность — ребёнок, играющий в шахматы, — вот как он сказал.

Тот задор, с каким моя собеседница повествовала о Вечности, иссяк.

— Впрочем, к чему говорить о том, о чём невозможно сказать что-либо определённое. Давай-ка, переведём разговор в практичное русло. Итак, чего ты хочешь? Власти?

— Да, — против воли шевельнулись мои губы.

— Законное желание. Особенно для того, кто счастлив, вдруг ощутив себя человеком. Власть можно получить двумя способами: сохранив в неизменности настоящее, либо изменив его в будущее. Какой избираешь ты?

Я не знал. Я не задумывался над этим. Я просто желал власти. Вопрос поверг меня в лёгкое замешательство.

— Я ещё не решил, — признался я.

— Не решил?! — Она засмеялась. — Ко мне приходят лишь те, кто давно и все решили. Ко мне приходят лишь тогда, когда остаётся скрепить подписью соглашение. Ладно, я помогу. Тебя устраивает состояние миров, какими ты правишь?

На этот раз я нашёлся с ответом довольно быстро.

— Не совсем, — сказал я.

— В таком случае надо менять. Да и в противном тоже пришлось бы менять. Настоящее нуждается в непрерывном обновлении будущим, вне зависимости от того, каково оно, обновление. Лишь обновление, как фактор развития, обеспечивает жизнь. Пребывающий в плену абсолютного холода организм мёртв, но даже во льду, таком безжизненном на вид, кроются энергия и потенция к пробуждению. Вожделеющий власти должен стремиться к обновлению, изменению сущего на грядущее. Изменить же можно двумя путями — разрушая и созидая. Какой путь избираешь ты?

Я задумался. Миры, какими я повелевал, в целом устраивали меня. Ещё вчера устраивали. Но сегодня я уже не был уверен, что хочу властвовать в этих мирах. Что-то сломалось. И я не мог сказать — что именно.

— Я не готов ответить на этот вопрос, — признался я. — Я решу позже.

Леда не стала спорить.

— Твоё право. В таком случае ты должен решить, какой путь изберёшь для обновления мира. Тебе известны пять главных атрибутов, определяющих существование. Ты волен использовать любой из них, а, если хочешь, и всё сразу. Только гляди, не перестарайся. В противном случае обновление станет гибелью.

Я не проронил ни слова. Тогда она посмотрела на меня с таким видом, словно желала сказать: теперь ты знаешь всё, чего же ты медлишь? Но я знал далеко не всё, что хотел. Я ничего не знал о последнем из атрибутов. И у меня закралося подозрение, что хозяйка чудесного дворца на вершине горы заинтересована в том, чтобы я не знал об этом. Она уже начала привставать, когда я воскликнул:

— Постой! А шестой? Я ничего не знаю о шестом атрибуте.

— Вера, — коротко бросила Елена, явно не желая на эту тему распространяться.

— Расскажи мне о том, что знаешь о вере!

По прекрасному лицу моей собеседницы пробежала тень недовольства. Немного помедлив, она промолвила:

— Игра утратит интерес, если ты обратишься к вере.

— Почему?

— Это самый сильный и беспроигрышный из атрибутов. Вера меняет всё кардинально, она способна уничтожить и самую игру.

— Тем более я должен знать о нём. Я не люблю проигрывать. Я пришёл сюда и, значит, я вправе узнать о том, что хочу.

— Вера — нелепейшее из свойств. Сильный духом в своей воле к победе пользуется первыми пятью атрибутами. Вера — удел убогих и сирых, алчущих абсолютнейшей власти. Впрочем, раз уж ты сумел достигнуть моих чертогов, ты вправе знать, ибо твоё знание обусловлено правилами этой игры. Будь по-твоему. — Фея в чёрной вуали задумчиво побарабанила пальцами по блестящей столешнице. — Как ты уже наверно заметил, миром правят шесть атрибутов, разбитые на три пары антиподов: любовь и раздор, жизнь и смерть, знание и вера. Составляющие каждой из пар непримиримо настроены друг к другу, и в этом заключается главный закон обновления. Но ни раздор с любовью, ни смерть с жизнью не спорят столь яростно, как это делают вера и знание. Эти два атрибута пребывают в непрестанной борьбе, в какой и заключается сокровеннейшая из истин. Знание отрицает веру, вера отвергает знание. И то, и другое непознаваемо в той мере, когда можно было б воскликнуть: я знаю. И то, и другое недоступно сердцу настолько, чтоб прошептать: я верую. И то, и другое таит в себе силу, какой не обладает ничто. Сила знания заключена в нём самом. Сила веры кроется в возможностях, какие она переносит на прочие атрибуты. Именно благодаря этим возможностям вера является самым кратким и надёжным способом достижения власти. Как достичь этой власти? Очень просто: достаточно лишь заставить поверить в себя. Так рождаются боги.

Я не согласился.

— Богов рождает смерть.

— Ты уже говорил со жнецом, — со смешком констатировала Елена. Я кивнул. — Он красноречив. Обычно он много говорит о себе, собственной значимости и ужасности. Порой он чересчур усердствует в этом, так что из его речей можно сделать вывод, что миром правит смерть. Это не так. Смерть — лишь составляющая мира, его оборотная сторона, так же, как небытие является оборотной стороной бытия. Миром правит страх, величайший из страхов —