Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Жнец упоминал о нём.

— Упоминать — это мало. Страх смерти достоин, чтобы о нём кричать. Этот страх служит закваской величайшей власти, о которой можно только мечтать. Этот страх существовал не всегда. Были времена, когда он был миру неведом, многим составляющим мира он неведом и по нынешний день. Для того чтобы проникнуться страхом смерти, нужно стать человеком, и не просто человеком, а человеком с яростной похотливой душой. Первые из людей, что жили в Золотом веке, были чужды этого страха. Смерть в том виде, в каком знакомы с ней мы, была неведома им. Душа их пребывала в единении с высшим, миры объединяющим. Кто-то называет это высшее судьбой. Это почти верно, но только почти. Кто-то — Богом, это в корне ложно. Я б назвала это Мировой Волей. Полагаю, те, кто наследуют нам, ещё придут к этому определению. Мировая Воля — координирующая сила, приводящая миры в движение. Она наделяет всё живое волей к существованию. У одних существ эта воля проявляется едва, у других она сильнее, у третьих — почти абсолютна. Бабочка летит на огонь, совершенно не сознавая, что он положит конец её бренному существованию. Но это не значит, что она не наделена волей. Просто любовь к свету в ней сильнее любви к жизни. Косуля, выбиваясь из последних сил, пытается спастись от преследующих волков. Неужели и ей ведомо, что есть жизнь? Нет. Но она знает, что существует небытие. В ней есть страх боли, но нет страха смерти. Воля к жизни, заложенная в косуле, связана с Мировой Волей. Эта воля сознает, что не исчезнет бесследно, но растворится в Мировой Воле, чтобы впоследствии вновь выделиться в волю живого существа. Косулю гонят прочь страх боли и инстинкт сохранения рода, сильнейший из инстинктов из тех, какими обладают живые существа. Этот инстинкт заставляет самца каракурта лезть в смертельные объятия самки, он же гонит на нерест мириады морских рыб, чья мёртвая плоть спустя несколько солнц устелет берега речушек. От того же исходил и человек, тварь, ставшая человеком в тот миг, когда задумалась о смерти. Но в те давние времена человек был ещё связан с Мировой Волей, и потому смерть не представлялась ему ужасным концом. Она была уходом, предусматривавшим возвращение. Человек пил сладкий мёд, отправлявший его сознание в путешествие по неведомым мирам. Сегодня этот путь проделал ты.

— Прошло уже восемь дней, — напомнил я.

— Нет, всё ещё идёт сегодня. Время застывает, когда душа отправляется в путешествие по мирам. Ты можешь посетить сотни неведомых стран, сразиться в жестоких битвах, изведать ласки бесчисленных дев и жён, отведать блюда, о каких даже не мог и мечтать. В реальном мире всё это отняло б годы, но странствие души отнимает мгновение. Но мгновение это кажется вечностью. Ибо оно позволяет осознать истины, недоступные обычному восприятию. В подобные мгновения осознаешь, что есть любовь и ненависть, жизнь и смерть, знание и вера. Ты осознаешь великие шесть истин, от каких берут начало все прочие составляющие бытия.

Великое чувство слияния «я» с тем всеобщим, твоё «я» образовавшим. Оно несравнимо ни с чем. Умея обращаться к этому высшему, человек знал о бессмертии. Он воспринимал его как бессмертие воли — власть интеллекта, вопиющего о своей избранности и исключительности, ещё не довлела над человеком. Но всё изменилось, когда человек взял в руки меч и пошёл на соседа, отняв у него стада, жену, дом. Всё изменилось, когда он сказал: «Это моё». Священный мёд утратил сладость для человека, познавшего вкус власти. И человек заменил этот мёд брагой, а затем пивом, а потом и вином. Он обрёл способность освобождать себя от угрызений, погружая сознание в тяжёлые, кровавые видения, но утратил способность слияния с Мировой Волей. И тогда человек ощутил ужасающий страх смерти. Ибо интеллект окончательно оторвал личную волю от питательного ствола мирового древа и исступлённо возвестил о своей избранности. Смотри, какой я хороший, богатый, сильный, красивый! Я просто не могу умереть, это слишком жестоко, слишком несправедливо! Заразившись позорнейшим из страхов, человек породил позорнейшую из надежд. Он начал вожделеть бессмертного вечного пребывания в той оболочке, какая служила формой его интеллекту и утратившей былую мудрость воле. Он возжелал во что бы то ни стало сохранить её. И тогда он исторг вопль, потрясший просторы земли. «Я боюсь смерти! — закричал он. — Я желаю жить вечно!». И человек породил богов, какие могли бы даровать ему жизнь после смерти. Но этого показалось мало, ибо жизнь после смерти, пресная и лишённая страстей, казалась худшей, чем та, что была настоящим. И человек вознамерился обратить будущее в настоящее. Тем самым была открыта дорога честолюбцам, вожделеющим абсолютной власти. Достаточно было крикнуть: «Люди, я обещаю вам бессмертие! Люди, вы позабудете, что есть смерть, если уверуете в меня!» — чтобы стать богом. Ведь боги обретают бессмертие через бессмертие людей. Но человек скептичен, он требовал доказательств. И пришёл тот, кто дал ему сии доказательства. Он умертвил себя, распнувшись на кресте, а затем воскрес, воплотившись в своём близнеце, прозванном Неверующим. Тот близнец и впрямь был единственным, кто не поверил в чудесное воскрешение. Человек подарил надежду на бессмертие и за это был признан прочими Богом.

Я усмехнулся.

— Как легко, однако, стать богом!

— Как трудно быть им! — горячо воскликнула моя собеседница. — Но, если хочешь знать, он не только был признан богом, но и стал им. Только Бог на самом деле далеко не равен тому, чем его обычно считают, Мировой Воле. Он лишь крохотная часть её, но часть, обладающая властью. Этот бог добился того, чтобы зваться Богом. Он сообразил распять себя, повиснув на кресте и испив му'ки и сладости уксуса. Тем самым он проник туда, куда человек путь утратил. Он проник в древо Мировой Воли, в священный ясень Иггдрасиль, связывающий воедино миры бытия и небытия. А так как ему даровали смерть, он не вернулся. И воля его, разъярённая болью и насильственным умерщвлением формы, не рассыпалась, подобно мозаике, на мириад изначальных. Она сохранилась, обратившись в злобствующий фантом. Такое случается, и тогда рождаются призраки, тени былых форм, порою бессильные, но порой наделённые властью. Фантом умершего на кресте имел силу, а исступлённое поклонение уверовавших в него эту силу подпитывало. И родился Бог — далеко не первый и далеко не единственный. И отнюдь не обладающий тем могуществом, какое приписывают ему почитатели. Ибо могущество фантома, не обладающего формой в бытии, ограничено. Правда, трудно сказать насколько. Но зато можно судить