Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

лень что-либо менять, и они решили остаться. Третьи же вдруг испугались, осознав, что лишаются своего извечного и грозного друга и недруга — ледника. Они убоялись стать слабыми. И тогда они двинулись вслед за медленно уползающим к хладным вершинам гор льдом. Род людской, живший в согласии и единстве, распался. Те, что ушли навстречу надвигающемуся теплу, имели чёрную и жёлтую кожу. Оставшиеся были смуглы или, по крайней мере, черноволосы. За льдом двинулись люди с белоснежною кожей и светлыми, льдистыми на вид волосами. Это были самые могучие из могучих. Это были те, кто не воспринимали себе жизнь, если в ней нет врага. Это были люди, говорившие себе: «Вы должны иметь только таких врагов, которых ненавидите, а не таких, которых презираете. Вы должны гордиться своим врагом: тогда успехи вашего врага будут и вашими успехами»[8K53]. Лишь эти люди сумели сохранить душевную силу, присущую человеку изначально, в то время как остальные утратили её. Эти люди создали могучих, прекрасных, странных богов, другие же породили жестоких сластолюбивых идолов и честолюбцев, словами о кротости прикрывающих тайное вожделение вселенской власти. Лишь эти, назвавшие себя людьми льда, сумели сохранить великую чистоту, дарованную человеку изначально.

Именно они и заселили наш мир, создав культуру странную, для непосвящённого причудливую. Ведь, чтобы понять её, нужно понять мир, в каком она существует. Нужно постичь — не умом, а сердцем — все эти бесплодные холмистые долины, ужасающие холодом и неприступностью пики гор, быстрый бег срывающихся в ложбины ручьёв. Нужно понять, как можно любить землю, какая родит столь мало, что человеку нужно напрягать все силы, чтобы не умереть с голода. И лишь тогда ты сможешь представить, что такое мир людей льда. Суровая, порой даже враждебная природа, какой испугались ушедшие и оставшиеся, рождает суровые сердца. Это сердца, рвущиеся в высь, к хладному солнцу и чистому горному воздуху — пусть даже ты всю жизнь свою занимаешься тем, что выращиваешь ячмень или подковываешь чужих скакунов. Это сердца, поющие в восторге от налетевшего морского шквала и яростно стучащие в предвкушении кровавой брани. Это сердца, порождающие мятежный могучий дух.

Миром льда правит именно этот дух, великий для того, чтобы без страха отринуть чуждое, будь то жизнь или смерть. Всё да убоится смерти, и лишь люди льда с усмешкой глядят в её выцветшие глаза. Лишь они способны прыгнуть с гущу врагов с мечом, и с криком «Один!» обрести славную гибель. Лишь они, и пусть они лживы, коварны, жестоки. Пусть они грабят, убивают, насилуют. Таков их мир. Там, где человек не уверен, а будет ли он иметь хлеб и кров завтра, он должен быть жесток. Он должен быть разбойником, но признавая за другими право учинить разбой над собою. Он волен убивать, но признавая за теми, кого убивает, право убить его самого. Он может жечь и насиловать, зная, что другой может сжечь его дом и изнасиловать его жену. Он волен быть каким хочет, волен за ту душевную силу, что заставляет его встать наперекор смерти и воскликнуть: «Прочь, алая гадина!».

Великий сердцем, человек льда создал великих и странных богов. Они по-человечески жестоки и ужасны. Они повелевают и казнят — казнят чаще, чем милуют. Они способны ограбить, убить, сжечь, солгать, предать. Эти боги могут быть нечистоплотны даже по отношению к самим себе, но они лишены главного — того яда, чем напитаны божества слабых народов. В них нет сладострастия, явного иль тайного. В них нет сладкой истомы, делающей плоть слабой, они свободны от скверны милосердия, делающей слабой душу. Великие боги подвластны страстям, но не поступаются ради оных величием. В любом своём деле, в любом решении и мысли они твёрдо знают главное предназначение — быть готовым к битве, какая завершит историю мира, чтобы открыть новую и нового, ещё более причудливую ещё более прекрасного.

Долгая речь притомила кузнеца. Сверкавший всё это время, взор его припотух, могучие руки приобмякли, тяжело упокоившись на столе. Погладив бороду, он посмотрел на меня.

— Я бы мог долго говорить о богах и людях мира льда, но слова здесь лишни, ведь это наш мир.

— По-твоему, мы самые великие?

— А ты сомневаешься?

Нет, я не сомневался и потому помотал головой.

— К чему тогда пустые слова. Существует много миров, но нет и не будет мира краше того, в каком живём мы с тобою.

— Согласен! — сказал я. — Давай-ка выпьем за это.

Кузнец был не против. Мы осушили по чарке, потом ещё по одной. А потом начало светать, потому что за беседой мы позабыли о том, что прошла ночь. И пришёл день.

Во второй день мы ковали наконечники копий, острие каждого из которых Регин украсил руной, обеспечивающей силу. Мы сделали десять таких наконечников. А вечером я приготовил трапезу. Это оказалось несложно, ибо запасы Регина были столь обильны, что даже самый неумелый хозяин смог бы устроить роскошный стол. За трапезой мы говорили. Регин ведал о многом, и было интересно слушать его. Как-то само собой разговор зашёл о заклинаниях, используемых сведущими в своём деле волхвами. Кузнец и тут продемонстрировал свою мудрость. В очередной раз наполнив кубок, он с усмешечкой посмотрел на меня и промолвил:

Заклинанья я знаю —

не знает никто их,

даже конунгов жены;

помощь — такое

первому имя —

помогает в печалях,

в заботах и горестях[8K54].

Произнеся эти слова, Регин начертал ногтем на столе некий знак, а затем резко развёл в стороны руки. В тот же миг я ощутил неизведанную прежде радость. Мне вдруг стало так легко, что захотелось подняться из-за стола и взмыть в небо. Но была ночь, а ночью можно ненароком задеть падающую звезду. И тогда чьему-то желанию не суждено будет исполниться. Потому я не стал подниматься, и просто счастливо рассмеялся. Регин улыбнулся в ответ.

— Ну как?

— Здорово! — воскликнул я. — А что ещё ты можешь?

— Что угодно. Я знаю сто двадцать одно заклинание на все случаи жизни.

— Ну, например! Ещё одно, второе!

— Знаю второе, — сказал кузнец и принялся чертить таинственный знак.

Знаю второе, —

оно врачеванью

пользу приносит.

Регин развёл руками, и я понял, что колено моё, зашибленное о камень во время перехода через горы, перестало болеть.

— Ещё! — попросил я.

Хозяин не стал спорить. Он вновь начертал знак и с выражением продекламировал:

Знаю и третье, —

оно защитит

в битве с врагами,

клинки их туплю,

их мечи и дубины

в бою бесполезны.

— Тебе это может скоро пригодиться, — многозначительно