Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

на себя с зимою земля. Как я мог забыть и о вас, снега! Всё! Всё, чем богата земля, чем богато небо, чем богато ничто, насыщенное каплями астероидов, орехами планет, гигантскими апельсинами звёзд и бескрайними чащобами галактик. Всё, что известно нам, обитателям мира, и что нам неведомо. Это всё…

Р-рау! Ну вот, опять! Опять какой-то омерзительный хлыщ сбил меня с толку. И надо им соваться с метлой каждый раз, когда я начинаю рассуждать о том прекрасном многообразии, каким одарил… Одарила… Одарило? М-да… Ещё не решил. Р-р-рвау! Брысь! Брысь отсюда, подлое создание. Уродливая тварь, достойная лишь чистить клетку. Если ты не уйдёшь, я перегрызу тебе глотку! Скалится! Скалится! Проклятая тварь! Знает, что мне не дотянуться. Цепь коротка и прочна. Зловредные цверги постарались на совесть. А ну, пошёл отсюда, Р-рвау! Ах, ты ещё и метёлкой?!

Тьфу! Из чего только делают эти ужасные метлы. Такой ощущение, что сунул в пасть ворох пересохших стружек. Ты, погань, как тебя? Таут? А ты кто? Слуга? С чего это вдруг Дети Солнца обзавелись слугами? Надоело выгребать грязь самим?! Так и знал, что всё этим закончится! Куда мы все катимся? О времена, о нравы! Ну что скалишься, что скалишься! Я сейчас оскалюсь так, что мало не покажется. Р-вау-у-ув!

Другое дело! И не забудь, болезный, подмыть в штанах. Откуда только берутся подобные идиоты?! Вот то ли дело раньше. Сам Одноглазый, бывало, не брезговал налить мне воды иль бросить в миску кусок сочного мясца. Всё было проще. И всё было величественно. Ибо, если кто не знает, величие — в простоте. Боги были велики, когда ходили в звериных шкурах и выяснялись отношения увесистыми дубинами. Правда, тогда боги звалися людьми. Когда ж эти дурни нацепили шелка, мир сделался до тошноты пошлым. А недалёк тот день, когда эти умники надумают сменить шёлк на рубища. Некоторые уже, скажу по секрету, уже сбивают по ночам кресты. Такие удобненькие, из кипариса иль дуба, а эстеты — и из эбенового бруса, чтобы приятно пахли. Впрочем, речь не о них…

О, а вот и гости! Славная парочка — Хугин и Мунин[8K55] по кличке Братцы. Птички-вороны на службе Одноглазого. Везде летают, всё видят, что видят — доносят. Реактивные ребята! Успевают за день сунуть длинные носы во все миры, даже в Хель. Ко мне приходят поругаться. Нет, это совсем не то, что вы подумали. Меж нами нет злобы. Просто чернокрылые пташки — известные матершинники. Падалью не корми, дай полаяться с ближним. А где сыскать лучшего ближнего, чем я. Какой к тому же не запустит камнем и не выдерет хвост, ибо опутан цепью, а она — ну очень, короткая.

— Как поживаешь, крыса на верёвочке?

Это они мне. Ну-ну, веселитесь ребятки! Не забывайте лишь, что крыса в любой миг может обратиться в крысиного волка. А от крысиного волка советую держаться подальше, ибо он убивает самим своим присутствием.

— Привет, пожиратели падали! Как охота?

— Шикарно!

Оба красавца устраиваются подле, на камушке. Братцы отличаются редким благоразумием, так что камень расположен по крайней мере на фут дальше, чем способны дотянуться мои зубы.

— Где летали? Что видали?

В ответ на это Хугин подмигивает мне левым глазом. Он старше и считает себя главным, хотя верх в ссорах обычно одерживает Мунин.

— Дружок, — заявляет мне этот самый Хугин тоном, каким Одноглазый поучает олухов, вроде Хеймдалля, — тебе должно быть известно, что мы, коршуны трупов[8K56], состоим на службе и что служба эта секретна.

— Да ладно, цыплёнок, — в тон говорю я, — какие могут быть секреты от друзей!

Хугин заливается противным карканьем, долженствующим обозначать смех.

— Друзей! Какой ты нам друг?! Ты пёс, сидящий на привязи.

— А вы — канарейки-переростки! — немедленно парирую.

— Щенок! — вступает в дело Мунин. Он глупее брата и потому не столь разговорчив.

— Выпачканный в рыбьем дерьме попугай!

Хугин восторженно всплёскивает крыльями, после чего валится с камня в неудержимом хохоте.

— Здорово! Восхитительно! Класс! Кар-р-р! Попугай в рыбьем дерьме! Как тебе въехала эта облезлая кошка!

Забывшись, Хугин в припадке веселья переступает через невидимую черту, обозначающую предел моих возможностей. Я спокойно могу схватить его и закусить воронятинкой, но остаюсь неподвижен. Ворон по вкусу напоминает подмётку от старого сапога, набитую грязью и вонючими потрохами. Серьёзное испытание даже для могучего желудка, а мой от малоподвижного образа жизни порядком ослаблен. Да и к тому же столь мимолётное удовольствие не стоит того, чтоб лишить себя в будущем возможности полаяться с изобретательной птичкой.

Словно прочитав мои мысли, Хугин поспешно запрыгивает на камень и начинает с беспечным видом чистить перья, не забывая при этом поглядывать на меня.

— Что испугался, крылатый червяк? — ехидно интересуюсь я.

— Подзаборная шавка! — без особого энтузиазма отвечает Хугин. На подмогу брату тут же спешит Мунин.

— Да если б мы только хотели, мы давно порвали бы тебя в клочья!

— Я весь дрожу!

— Если ты, облезлый пёс, полагаешь, что речь идёт о грубой силе, ты ошибаешься. — Хугин кривит клюв в ухмылке. — Не забывай, что наша стихия — небо. А с неба падают не только дождь и снег. Если хорошенько прицелиться, можно угодить в самоуверенного нахала тем, что остаётся от переваренной пищи!

Хугин гордо — вот мол, я какой! — смотрит на брата. Не отличающийся быстротой мысли Мунин задумывается. Возникает долгая пауза, какая явно раздражает Хугина. Наконец, до Мунина доходит.

— Кар! — орёт он и, выражая свой восторг, бьёт крыльями так, что обдаёт Хугина облаком пыли. Тот каркает, кашляя, а Мунин продолжает пускать слюни восторга. — Как здорово ты сказал, Братец! Как ты сказал! Сам Бивлинди[8K57] так не скажет!

Хугин, словно заправская кокетка, закатывает к небу округлые пуговки глаз. Ему приятна похвала. Мунину приятно хвалить. Мне противно на всё это смотреть.

— Эй, пожиратели гнилого мяса, если намерены и дальше любоваться собственными персонами, почему бы вам не избрать для этого занятия какое-нибудь другое место?!

— А тебя раздражает?

— Именно!

— Это хорошо! — незамедлительно отвечает Хугин. — Это хорошо потому, что всё, что раздражает тебя, радует наши сердца!

Я изображаю притворное равнодушие.

— Ну, как знаете…

Почесав головой правый бок, ложусь под выступ, служащий мне кровом, и смеживаю веки. Подобное развитие событий заставляет воронов занервничать.

— Эй, криволапый, ты что?

Какой же противный голосок у Хугина! Словно жестью по камню! Заволновался! Как же, лишиться такого развлечения! Мунин, хоть и тупой, чувствует беспокойство брата и спешит его разделить.

— Эй, псина, ты что, заснул?

Я не реагирую. Возникает