Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Я вновь молчу, отчего вороны ликуют.

— Не знает! — вопит Мунин.

— Не знает! — вторит братцу Хугин.

— Жалкий облезлый недоносок! — поют вороны хором.

Хугин изображает на камне замысловатый танец, при этом тщательно следя за тем, чтоб оставаться вне досягаемости от моей пасти.

— Но мы добрые, Мунин!

— Мы добрые, Хугин! — соглашается второй Братец.

— И мы пожалеем этого несчастного пса. Трудно жить тому, кто утратил контроль за течением времени. Убегают дни и годы, а ему кажется, что прошло лишь мгновение. Ты считаешь себя ещё птенцом, а блеклый червяк смерти уже подкрадывается к твоим лапам! Ты с удивлением взираешь на рассвет, не подозревая, что день твой клонится к закату. Ты…

— В следующий раз я проверю, отличается ли по вкусу глупый ворон от обычного! — обещаю я.

Хугин придаёт уродливой физиономии оскорблённую мину.

— Вот и делай после этого добро ближнему, Братец. Мы пришли развлечь этого щенка, скрасить его одиночество, а вместо благодарности нас осыпают оскорблениями! Как неблагодарен мир! Но истинный мудрец выше чёрной неблагодарности. Я прав, Мунин?

— Совершенно прав, братец.

— И потому мы проявим щедрость, не рассчитывая на благодарность. Мы сделаем маленький подарок этому жалкому существу, обречённому вечно сидеть на привязи. Мы подарим ему вот что… — Хугин со смеющимся карканьем извлекает из-под перьев и швыряет ко мне песочные часы. — Держи! Это чтоб всегда знал время. Не знаю, правда, каким образом тебе это сможет пригодиться. Но потешь себя, мой друг. А теперь извини. Нас с Братцем ждут великие дела!

Хугин прощально машет крылом и взвивается в воздух. Мунин, каркнув, следует за ним, отправляя настоящее в прошлое.

Спустя несколько мгновений превратившиеся в едва различимые чёрные точки вороны растворились в небе, обрезанном скалою. Я остался один наедине с бессловесным подарком. Да, ещё были часы — две слепленные тонкою трубочкой сферы, наполовину заполненные золотистым песком. Это было время, представления о котором я не имел. Но мне было известно, что время отсчитывает сроки бытия. Бытия всего — миров, звёзд, солнц и лун, богов и тварей, людей, что являются странным средним между богом и тварью.

Я тронул часы лапой, потом придал им положенно вертикальное положение. Время побежало вниз тягучей струйкой. Скольжение песка завораживало взор. Именно в этом своём обличии время более всего подвластно осознанию. Даже бег солнца не даёт столь ясного ощущения времени, ибо солнце можно остановить, раскинув руки или устремившись в погоню за ним. Даже расплывающиеся размякшим маслом циферблаты часов не дают столь отчётливого представления об ускользающем времени, как песок, струящийся меж скрюченными когтями. Песчинка за песчинкой — бег времени завораживал. Я внимал ему, думая о бесконечном бытии, определяемом временем. И пред моими глазами возникло солнце, встающее над миром. Оно отражалось в моих жёлтых глазах громадною песчинкой. А сотни солнц образовывали нескончаемую дюну, обрызганную светящимся молоком. Пред моими глазами была луна, возжигающая своё око в ночи — словно глаз на кольце, венчающий главный из когтей. И были звезды, бегущие в пустоте и камнем падающие на землю. Я видел моря и реки, бескрайние степи и долины, дубравы и рощи. Я видел горы, видел льды и снега. Я видел…

Я видел многое, что уже видел и раньше. Но сейчас я видел всё это в прекрасном обрамлении времени. И всё приобрело совершенно иной, глубокий смысл. И всё это не имело смысла, ибо надо всем был песок.

Песок. Море песка. Вам доводилось видеть море песка? Не знаете? А мне довелось. Это было давно. И тогда давно это было обычное море — синее или зелёное, а может, и чёрное; море, полное солёной воды. Это было могучее море, наполненное стихией и жизнью. Там славно плескалась рыба, коей было великое множество. То море звалося Любовью богов. Но время и ненависть погубили Любовь богов. Вода ушла, она иссякла, частично впитавшись в дно, частью другой упорхнув в жаркое небо. А на смену ей пришёл песок. Жёлтый и искрящийся на солнце, он медленно полз с окрестных холмов, шуршащими ручейками сбегая туда, где ещё вчера плескалось море. Песок наступал медленно, словно расползающаяся чумная язва. Можно сказать, он наступал неторопливо, ибо ему некуда было спешить. Он наползал то стройными колоннами, вгрызавшимися в боевые порядки противника, то ломкой гранью шеренг. Он то полз, то замирал и копил силы для того, чтобы прыгнуть. Как львица прыгает из густой травы на зазевавшуюся лань. Песок полз вперёд длинными сухими языками, слизывая попадавшиеся на пути растения и лужицы воды, что остались от моря, звавшегося Любовью богов.

Он полз, и на землю ложился тонкий слой безжизненных, невесомых на ощупь песчинок, манной крупой покрывавший жадную к жизни почву. Огненно-ровные кристаллы песка впивались в землю и вытягивали из неё животворящие соки. Земля сопротивлялась. Она пожирала песок, жертвуя своею силой и естеством. Она тратила драгоценную влагу на то, чтобы перемолоть беспощадные, стойко цепляющиеся друг за друга песчинки. Земля губила своих врагов мириадами мириадов. Но песчинки были неисчислимы. Они были подобны безжалостным термитам, что в годы неурожая наступают на плантации обезумевших от ужаса фермеров. И напрасно мятущиеся люди прибегают к огню, воде, ядовитой пене. Теряя легионы собратьев, термиты продолжают путь с упорством испуганного человека, бегущего за солнцем. И часть их, пусть самая крохотная толика, прорывается к вожделенной цели, возвещая победу. Пусть Пиррову, но победу!

Песок схож с термитами своим диким упорством. Его морят водой, пред ним воздвигают бастионы из кустов, деревьев, жёсткой травы, цепляющиеся за богатую соками почву. Но он ползёт. Он прорывает оборону. Сначала лишь в одном месте — на фут, на два, на пять. Всего лишь крохотная плешь песка, совершенно неприметная на громадном зелёном ковре. Но это начало, а знающему ведомо, что главное — сделать начало. Смерть живому несёт крохотный метастаз, какому не придаёшь значения. Красная, чуть зудящая точка, вдруг выскочившая на руке или в паху. Она почти не беспокоит, её не замечаешь, ибо склонен обращать внимание лишь на серьёзные неприятности. Ты живёшь, и она живёт — каждый собственною жизнью. Ты ешь, пьёшь, полагая, что наслаждаешься бренным бытием. На деле ты живёшь, чтобы питать её жизненными соками. И точка растёт, обретая корни, разрывающие плоть. Точка обращается в гигантскую медузу, расползающуюся по телу щупальцами метастазов. Медуза зреет, копя яд, и в один прекрасный день заявляет о себе криком: не ждали?! И можно пытаться убить её, можно бросать в битву бесчисленные когорты таблеток