Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

и смертельные лучи очищающего излучения. Можно пытаться, но трудно, почти невозможно победить. И приходит миг, когда человеку лишь остаётся признать своё поражение. Ему остаётся вскинуть вверх руки и взмолиться о чаше, чтобы неведомая длань смерти пронесла её мимо. Чтобы демон Мара не искушал более прелестью бытия и смерти. Ведь даже Будда не сумел избежать искушения и умер человеком. А пред этим песок полною горстью швырнулся в его равнодушное лицо.

Всего горсть, а какое несчётье горстей содержит даже крохотная пустыня, сумевшая умертвить Любовь богов! Как ловко эта безымянная пустыня бросалась горстями, насыпая валы и барханы. Как мерно перекатывала она шершавые языки, а ветер катил по ним комки бестелесных колючек.

Это казалось невозможным, но это свершилось. Полагали, что это будет длиться время, сравнимое с вечностью, как видится она твари или рождённому её волею богу. Но срок оказался недолгим, и марширующий стройными рядами песок поглотил великое море, прозванное Любовью богов. Это свершилось, я видел это. Сначала море раскололось на две части, стремительно, на глазах, пересыхающие подобно каплям, брызнутым на раскалённую сковороду. Затем острова вдруг обратились в маленькие материки и принялись совокупляться друг с другом, образуя целые континенты. Рыбы, горько рыдая, пытались найти вожделенную глубь, полную еды, сумрака и прохлады. Туда же устремились и корабли. Они-то и умерли первыми, сев на мели, а затем и грузно опрокинувшись на бок. Песок проел борта, и корабли легли раззявленными остовами. Они до сих пор высятся среди барханов, подобно призракам, рождённым чудовищным сном разума. Они, осевшие в чреве пустыни, тянутся к небу мачтами, похожими на остовы крестов. По ночам они скрипят такелажем и перекликаются звоном рынд, терзаемых огненным ветром. Ужасающие взор кладбища кораблей, колеблющиеся в мареве миражи, становящиеся при приближении ужасною явью. Я видел это, и я бежал с сердцем, полным ужасом, и слезами.

Мёртвое ужасает. Мёртвое смердит отвращением. С тошнотою в горле ты взираешь на разлагающуюся плоть. Это — грозное напоминание смерти, ухмылка зеленогубой Хель. Это — сначала отвращение, а уж потом ужас, ибо нужно дойти до осознания ужаса. Иное дело, когда видишь мёртвым то, что и прежде было лишь отчасти живым. Другое дело, когда видишь мёртвыми города и корабли. Не сметённые с земного лика беспощадным завоевателем и не брошенные в пучины безжалостною бурей, а покинутые и оставленные задыхаться на берегу. Первые улыбаются оскалами источенных ветром и градом черепов, вторые подобны вышвырнутым на грязный песок рыбам. Они не вызывают отвращения. Лишь ужас. И ещё — жалость. И сердце рождает плач по покинутым городам. И сердце рождает вопль по пытающимся дотянуться до желанной воды кораблям. И ничего более, лишь плач да вопль.

Я кричал, я вопил. Я проклинал песок, с неотвратимостью времени поглощающий жизнь. Этот песок казался мне самою смертью, Танатом с крылами, сотканными из Египетской тьмы. Но однажды я вдруг осознал, что начинаю понимать его. Песок есть смерть. Это несомненно. Он убивает своей неотвратимостью, ужасающей даже время, он убивает огнём, впитываемым от полуденного солнца, он убивает своей неистовой жаждой. Но песок — не истребление, и даже не кара. Он — испытание для сильного. Недаром мнящие себя таковыми уходили в пустыню, где наслаждались одиночеством и многоголосием песка. Они шли в пустыню обременёнными жизненной поклажей верблюдами. Очутившись в пустыне, они любовались ночными звёздами, яркими и близкими. Они славили их рыком, разносившимся окрест. А поутру они находили себя львами, могучими и одинокими. Львы рыскали по пустыне в поисках овец, каким надлежало обрести пастыря. Обрётшие стадо поднимались и брались за посох. Но были и такие, что постигали высшую истину. Они уже никогда не возвращались к людям, вернее, возвращались — но младенцами, со счастливою улыбкою на устах.

Они возвращались с улыбкой и радовались Утренней Звезде, что падает.

Песок — испытание, суровое и справедливое. Я испытал, — да прости меня собеседник за нескладность слов, — испытал это сам. Мне предстояло перейти пустыню, не самую великую, да просто небольшую, из края в край. Мне предстояло идти днём и ступать по песку босыми ногами, ибо я вызвался сделать это сам. И я пошёл. На пятом или шестом шагу огонь, сочащийся от песка, проник в мои ступни. Он побежал вверх, по щиколоткам, вплоть до колен. Ощущение было такое, будто кровь воспламенилась. Она вскипела, запузырилась комочками ртути. С огнём пришла боль. Почти нестерпимая, но лишь почти. Ибо нестерпимой боли не бывает, бывают люди, какие не в состоянии боль стерпеть. Боль металась по телу раскалённой пружиной. Она искушала, предлагая — сдайся, отступи, смирись. Она почти требовала, но в требовании этом было нечто недосказанное, почти робкое. Я ощущал неуверенность, с какой боль терзала меня. В боли не было силы, готовой сокрушать и сокрушить. Она металась птенцом, несмышлёным и робким. Эта робость шептала о готовности уступить, отступить, бежать. Нужно было лишь перетерпеть. И я перетерпел. Боль ушла, дала отдохновение. Я знал, что она вернётся, но также знал, что, и вернувшись, боль не будет вечной. Так и случилось. Спустя тридцать шагов боль пришла, заставляя стиснуть зубы. И я стиснул, и она испарилась. Она приходила вновь и вновь, но я уже знал, что её можно перетерпеть, осилить. И, главное, я знал, что победа будет на моей стороне. Так и случилось. Я дошёл до края пустыни. И выпил там бокал ледяного пива, полагавшийся победителю. Так я победил песок, так я одолел свою первую пустыню, каких ещё будет немало.

Пустыня — край, где обретается истина. Песок слагает пустыни. Песок и редкие отметины камня, коим спустя тысячелетия предстоит стать песком. Ибо рано или поздно настанет день, когда песок одержит верх. Победит всё. Я знавал немало пустынь, и самую ужасную из них — Гоби, полную таинственных существ и призраков динозавров — драконов, так и не сумевших преодолеть в себе священный ужас перед цветком и подохших от голода. Но сейчас я хочу рассказать о другой, не менее великой и самой таинственной, пустыне, поглотившей рай, дарованный древнему человеку.

Когда ушли льды, глубокой тайною своей не уступавшие песчаным барханам, человек заметался, не зная, что делать. Часть людей осталась на месте, другая, отважнейшая, устремилась в погоню за льдами, третья бросилась навстречу идущему солнцу. Эти последние поселились в чудесных краях, где было тепло и сытно, где хищники не нападали ни на человека, ни на стада его, довольствуясь добычей, бродившей в саванне. То был причудливый край, где плодородные, напоенные влагой плато чередовались с обрывистыми