Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— А мне показалось, что ты впервые в жизни ощутил себя человеком!

Я не стал возражать, вместо этого заметив:

— Ты удивительно ловко меняешь маски.

Жнец клюнул на эту нехитрую уловку.

— Да, — не без самодовольства заметил он. — У меня тысячи лиц. Первое из виденных тобою было просто Смертью. Затем я надел моё любимое лицо — прекрасной Эрешкигаль, владычицы мира мёртвых в стране шумеров. Следующим ты увидел Таната, грозного бога греков. Ну а это лицо тебе, полагаю, известно.

— Я помню его, — подтвердил я. — Странно, отчего-то я привык считать, что смерть по сути своей — женщина.

— Это оттого, что вы, чванливые мужи, втайне души своей презираете женщин.

— Порой и не втайне.

— Смерть не имеет ни лица, ни пола. Разве я собираю дань и с жён, и с мужей, и с только что рождённых младенцев?! Я всеяден. Я обречён быть таким.

— Мне кажется, ты получаешь удовольствие, когда опускаешься на поле с беспощадной косой? — осторожно начал я.

— Нет! — отрезал жнец. — Невозможно получить удовольствие от смерти. Она — факт. Удовольствие можно получить лишь от боли. Ведь человек нередко воспринимает смерть как боль. Боль связана с болезнью, угасанием. Смерть же — апофеоз угасания, а, значит она — апофеоз боли. И пусть эта боль быстролётна. Но как знать, если она запредельна, сможет ли человек её вынести, не растянется ли миг смерти на бесконечность по принципу знаменитого парадокса апории об Ахиллесе, пытающемся догнать черепаху. Человек будет изо всех сил стремиться ускользнуть от неё, а боль будет догонять, догонять, догонять — и терзать вопящее тело. И лишь тот, кто научится преодолевать себя через боль, обретёт силу пред смертью.

— Но как это сделать?

Жнец удивлённо всплеснул руками.

— Как? И это спрашивает тот, кто уже сделал!

— Ты хочешь сказать, что, убив себя, я победил смерть.

— Ты не убил себя, — поправил жнец. — Ты научился умирать. Это разные вещи. Чрез готовность к боли и смерти ты сумел слить своё бытие с небытием. Ты проник через ствол священного ясеня в сокровенные чертоги того, что лежит меж бытием и небытием, временем и пространством. Сейчас ты живёшь и не живёшь одновременно. Ты находишься здесь и нигде. Ты пребываешь во времени, но оно над тобою не властно. Ты в любой миг можешь подняться и вернуться туда, откуда начал свой путь. Отныне ты властен.

— Смерть дарит власть, — прошептал я.

— Да, — ответил жнец. — Смерть дарит безграничную власть. И обладают этой властью те, кто научились умирать. Дойдя до этой черты, ты обрёл возможность управлять пространством.

— Я умел делать это.

Жнец, вернувший лицо шумерской царицы, отмахнулся от моих слов, словно от роя надоедливых мух.

— То было лишь жалкое подобие умения. Ты мог лишь спрямить пространство, используя его кривизну. Теперь же ты волен усилием воли переместиться в любое, интересующее тебя место, как бы далеко оно не находилось. То же касается и времени. Ты мог лишь немного замедлять его, а точнее, убыстрять собственные движения. Теперь же ты обрёл способность останавливать время и даже обращать его вспять. Ты стал могучим. Вот только спроси у себя: а сможешь ли ты распорядиться обретённою властью.

— Смогу, — решительно ответил я.

— Блажен, кто верует, — тонкогубо усмехнулся Танат. — Я б не отважился быть столь безапелляционным.

— Разве это не моё право — верить? — поинтересовался я. В голосе моём звучала угроза, удивительная для меня самого.

— Твоё, — ответил жнец. — Теперь, когда ты знаешь, что есть жизнь и смерть — твоё. Но не спеши объявлять себя верхом мироздания. Для того чтобы сделать это, тебе предстоит последнее испытание.

— Но остались две руны, — возразил я, помня, что жнец соответствует лишь пятой из семи.

— Как знать, не объединяет ли порой единое сразу две истины, как сутки объединяют в себе день и ночь, а огонь — дым и пламя?

Я ничего не сказал. Пустая софистика меня не занимала. Я ощущал в себе силу — невиданную силу, противостоять какой не могло ничто. Я не был уверен, что сумею породить жизнь, но я не сомневался, что могу убить смерть. Я даже представил, как сжимаю омерзительную, изъявленную шею Хель, и как та разваливается под натиском моих пальцев. Я мог без труда сделать это, вот только не знал зачем. В смерти и впрямь не было ничего ужасного. То не было небытием, смерть была лишь обновлением, обеспечивающим непрерывный оборот бытия. Смерть была тем самым отрицанием, без какого не могла существовать жизнь. Я всегда ненавидел, сам не зная почему, Хель. Я всегда мечтал убить её, хотя знал, что это не в моей власти. И сегодня вдруг я понял, что не хочу умерщвлять Смерть, хотя волен был это сделать.

Жнец покорно ждал моего приговора. Он был вправе считать, что я прикажу ему умереть. Но я не сделал этого. Я поднялся и дружески попрощался с Танатом, пожелав ему:

— Доброй охоты!

Жнец вывел меня из своих мрачных чертогов. Когда же в глаза ударило солнце, я увидел, что стою у самого подножия горы Хара.

Лишь сейчас я смог оценить, сколь велика эта гора. Склон её, покрытый серебристой коркою льда и золотыми подтёками лавы, тянулся до бесконечности. Похожая на наконечник стрелы вершина терялася в небе — там, где сияло солнце. В прежние времена я ни за что не сумел бы достичь этой вершины. Но времена изменились. Я был могуч, и не было боле преграды, способной меня остановить. Не было расстояний, а время вообще перестало существовать. Ощущая, как упруго играют налитые силой мышцы, я начал подъем. Он был стремителен и бесконечен. Солнце даже не сдвинулось с места, когда я стоял на карнизе у самой вершины. Звезды, невидимые за солнцем, успели проделать свой годовой путь, а некоторые и вовсе погасли, ибо то был Великий год.

Отсюда наверх вела широкая, окаймлённая резными парапетами лестница из золота. И везде было золото. Оно сверкало в лучах близкого, увеличившегося до размеров лежащего на ладони апельсина солнца, но не слепило. Золото горы впитывало в себя золото, расточительно даримое солнцем, и питалося его силой. Я начал восхождение по лестнице. Вокруг благоухали диковинные цветы, над головой, почти касаясь, парили громадные аквамариновые птицы, лежавшие там и тут кошки с ленивой грацией облизывали обтекавшую золотом шкуру. Миновав застывших у двери истуканов, я вошёл во дворец. Здесь также сверкало золото, покрывавшее стены,