Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

умиротворение, а разворачивающееся на моих глазах действо напоминало идиллию. Не хватало лишь картинно подстриженных овечек да пастушек, грациозно вытанцовывающих на берегу озерца. Кажется, я задремал, впервые за эти дни. К реальности меня вернул бодрый голос.

— Ну, вот я и закончил.

Открыв глаза, я увидел стоявшего надо мною, распростёршегося во всё небо сеятеля. Он явно устал, хотя и старательно это скрывал. Сев на корточки, сеятель несколькими уверенными ударами ножа располосовал каравай. Протянув мне кусок душистого хлеба, он широким жестом указал на прочую снедь.

— Угощайся. Вот только чарок у меня нет. Нам придётся пить мёд из кувшина.

— Ничего.

Я не слишком хотел есть. Куда больше меня мучила жажда. Потому я жадно припал к кувшину и оторвался от его края не раньше, чем моя иссушенная глотка была на совесть смягчена потоками доброго мёда. Потом мы поели — сеятель больше, я же чуть-чуть, чтобы не обидеть хозяина. Дождавшись, когда тот утолит голод, я полюбопытствовал вопросом, весьма нелепым:

— Ты один убираешь это огромное поле?

Сеятель неторопливо выковырял узловатыми пальцами застрявшее меж зубов мясо, изучил его и бросил в рот. Лишь после этого он ответил:

— Нет. Я лишь пашу и сею. Убирает другой. Он появится ночью.

Оказывается, вопрос был далеко не столь уж нелеп.

— Понимаю. Так удобнее. Вы делите урожай пополам?

Сеятель отрицательно покачал головой.

— Нет. Вся жатва принадлежит ему.

— Почему в таком случае ты занимаешься бесплодным трудом?

— Ты ошибаешься. — Сеятель прилёг на бок, устало привалившись спиной к бороне. — Мой труд как раз даёт плоды. Но судьбою назначено убирать их не мне. И я этому рад.

— Ты хочешь сказать, что радуешься тому, что плоды твоего труда достаются другому? — удивился я.

Сеятель одарил меня внимательным взглядом. Под кустистыми соломенными пучками бровей прятались пронзительно живые глаза.

— Порой плоды радуют взор и согревают душу, покуда они цветут и созревают, но печалуют, когда наступает время созревания и жатвы.

— Что может быть приятней, когда ты знаешь, что твои амбары доверху набиты добрым зерном, солодом, а в погребе в избытке жирного мяса и рыбы?

— Не всякий плод способен обрадовать душу.

— Не понимаю, — признался я.

— А ты всмотрись в зерна, зреющие на этом поле. Только не срывай колосья! — прикрикнул сеятель, видя, что я потянулся к возвышающемуся за моей спиною частоколу золотящихся стеблей.

Я не стал срывать. Притянув к себе один стебелёк, я всмотрелся в него. Увиденное поразило. Каждое из наливающихся соком зёрен имело человеческое лицо. Одни были едва обозначены, другие выглядели отчётливо, словно тщательно вырезанные иглой искусные изображения. Третьи покрывала плесень, отчего контуры их выглядели размытыми, утомлёнными. Лица красивые и уродливые, молодые и старые, женские и мужские, детские, счастливые и изуродованные мукой, задумчивые, весёлые, гневные, добродушные. Их было семнадцать, на этом стебельке. Я прикинул число колосьев на не знающем границ поле и мне сделалось страшно. Впервые в жизни мне, прозванному Иггом — ужасным, стало страшно! Я вдруг понял, что столкнулся с величайшей из тайн, какую только может вообразить человек — с тайной зарождения жизни. И принадлежала эта тайна неказистому мужику в покрытой просоленными разводами рубахе. Мне пришлось даже проглотить волнительный комок, влезший в горло, прежде чем я выдавил искомые слова.

— Это жизнь?

— Да, — ответил сеятель, — это жизнь. Каждый день я бросаю в землю зерна, и они прорастают тысячами новых жизней.

Я ощутил робость перед этим человеком. А может, вовсе и не человеком?

— Я слышал, это делает бог, — сказал я.

— Да? — удивился сеятель. — Я не бог. Говорят, бог всевластен. А мне дано лишь сеять. Больше я не могу ничего. Я не могу даже наполнить кувшин, который, увы, уже опустел.

Я не был уверен, что это получится, но рискнул. Протянув руку, я извлёк из ничего кувшин с медом из Одрёрир. Теперь я имел полное право сказать.

— Это несложно.

Сеятель принял мой дар без особого изумления.

— Значит, ты и есть бог, — констатировал он.

Это было так, но я не был в этом уверен. Я, впервые ощутивший себя великим, чувствовал робость пред сеятелем, с радостью честно прожившего день человека приложившимся к нежданному дару. Дождавшись, когда он утолит жажду, я спросил:

— Расскажи мне, что есть жизнь.

Сеятель усмехнулся. Он отставил кувшин и отёр губы.

— Разве можно рассказать, что такое жизнь? Это — песнь соловья в лунном саду. Это яростный рокот моря, пытающегося расколоть вековые скалы. Это хищная поступь волчицы, крадучись возвращающейся поутру к поджидающим её волчатам. Это слово, произнесённое шёпотом самым дорогим тебе человеком. Это всё, и кроме этого нет ничего.

— А смерть?

— Смерть как раз и есть ничего. Я встречал многих гостей, какие держали путь к ней. — Сеятель небрежным кивком головы указал на сияющую гору. — И всех интересовало, что есть жизнь. И каждый имел свой взгляд на неё. Одни говорили, что жизнь лишь видимость, отражение снов. А на самом деле её нет. Другие презрительно именовали жизнь нелепым отблеском, вторгшимся в черноту небытия. Третьи считали её блаженством, дарованным навечно. Недавно ко мне приходил гость, объявивший жизнь страданием. Он сказал мне: «глупец тот, кто остаётся жить, но мы настолько глупы! И именно это — и есть самое глупейшее в жизни!» От этого гостя пахло распятьем и тленом. Каждый избирает для себя жизнь по своему усмотрению. Для одних жизнь есть покаяние, для других — подвиг, для третьих — наслаждение. Кто-то посвящает всю жизнь тому, что набивает брюхо вином и сладкою пищей, кто-то видит смысл её в размышлении о бытии. Ну а кому-то просто не до удовольствий иль размышлений, какие сами по себе ещё более сильные удовольствия. Он просто работает с зари до заката, чтоб оправдать свою жизнь, не дать ей затухнуть ранее срока. Мне жаль этих людей, но я сам принадлежу к ним.

Сеятель смолк. Какое-то время я также поддерживал молчание, но затем, не выдержав, спросил:

— Скажи, какое испытываешь чувство, когда создаёшь жизнь.

— Жизнь создаю не я, — поправил сеятель. — Жизнь создаёт земля, напоенная влагой и солнцем. Я лишь бросаю в землю зародыши этой жизни. А чувство? Их много. Я люблю своё дело, и потому мне радостно. Мне нравится ходить за плугом и бросать в землю семена. Я люблю слушать пение птиц и пить вечером мёд. Другое чувство — это усталость. Я страшно устаю. Труд мой тяжёл, и сон не даёт облегчения. По ночам я вижу лица, срезанные беспощадной косою жнеца.

— А власть? — вмешался я. — Ты испытываешь сладость власти над миром?