"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Магию не колдуют и не выпрашивают, — продолжал Брек, двигаясь вдоль ряда. — Её плетут. Плетут из нити, а нить маг творит сам — из себя, из воздуха, из ничего. Вязать из неё узор ты не умеешь и до зимы не научишься, и это правильный порядок вещей. Сегодня — не узор. Сегодня — только нить. Каждый выйдет, протянет руку и позовёт свою. Придёт — хорошо. Не придёт — тоже ответ. Врать она не умеет: покажет всем ровно то, что в тебе есть, и ни каплей больше. В этом смысле она честнее тебя самого.

Строй хмыкнул — осторожно, вполсилы.

— И правило. Одно, зато моё. — Брек остановился посреди прохода. — Зовёшь до первой звёздочки в глазах. Дальше — нельзя. Нить идёт из крови и кровью же платится. Крови у первого курса не так уж и много, а зима длинная.

Нить — это кровь. Это Айра прибрала себе сразу и накрепко. Вот, значит, почему тут так кормят.

— По одному. Начали.

И пошло.

Первым вышел тот самый тощий серый, что повторял дыхание. Протянул руку, зажмурился — и над раскрытой ладонью, не сразу, проступила нить: тонкая, серебряная, чуть живая. Та самая, что третьего дня зажигалась в окнах старших, только тоньше втрое и робче вдесятеро. Подержалась, подрагивая, и опала. Брек, глянув, черкнул одно короткое слово.

— Достаточно. Дальше.

Вторая — девица с зелёными прожилками у висков, лесная по вчерашней таблице. Её нить вышла не серебряной, а зелёной, с прозеленью живого, и запахло вдруг хвоей — посреди камня и мела. По ряду завистливо вздохнули.

Третьим — парень с Клинка, человек: нить пошла короткая, блёклая, рваная, гасла и зажигалась через раз. Он выжал её всё-таки — а отходил уже белый, как мел, и на втором шаге его качнуло. Сосед поддержал под локоть. Никто вокруг не удивился. Всё это было оплачено их кровью.

Айра стояла в своём ряду, смотрела — и внутри у неё, помимо всякого страха, работал скупщик. Вчерашняя доска оживала на глазах: вот серебро, вот прозелень, вот заимствованный рыжий. Товар показывал себя сам. Она запоминала не цвета даже — повадку: у кого нить идёт послушно, у кого рвётся, кто зовёт с запасом, а кто выложил всё и стоит теперь пустой, довольный, продешевивший.

Половину этого зала можно брать голыми руками сразу после их собственного фокуса. Учтём.

Учтём — на всякий случай. Просто по привычке. Привычка ей ещё ни разу плохого не советовала.

А потом дошёл черёд до Тай.

Та вышла, размяла пальцы, оглянулась на зал — убедиться, что смотрят, — и подняла руку. Позвать нить она, кажется, толком и не успела: нить пришла сама, и пришла с огнём.

Над ладонью полыхнуло — рыжим с белым сердцем, в локоть высотой, — и жаром достало до третьего ряда: ближние отшатнулись дружно, как один человек, а какой-то серый прижал к груди свои записи — спасал. Сама Тай стояла в этом зареве очень довольная, и багровая кожа её в отсветах была совсем медной.

— Ру! — Пламя опало.

— Он сам! — Тай подняла обе ладони, честнейшая из честных. — Мастер Брек, он у меня всегда сам! Я его так, чуть-чуть...

— Знаю, — сказал Брек. Ведомость его не дрогнула. — Контроль — это то, чему ты должна будешь обучиться в первую очередь. Сила, которую не сдерживает разум, — не более чем стихия.

Тай отошла сияющая: выговор она, по всему, засчитала себе как награду. Место возле неё, заметила Айра, освободилось само собой ещё в зареве: соседи по строю нашли себе неотложные дела на шаг левее и на шаг правее. Тай этого словно не видела. Или видела так давно, что перестала считать.

Дальше пошло своим чередом: серебро, рыжие искры, у одного морского нить не занялась вовсе — выступила на ладони капелькой влаги и погасла, и Брек на это черкнул своё, не удивившись. Тевра Айра прозевала бы, если б не следила: нить у него вышла скромная, тихая, вся в хозяина.

А потом на середину вышел высокий парень в красном.

Его Айра узнала не сразу — а узнав, вспомнила не лицо, а очередь: ворота, каменный страж и юноша, бледневший у черты добрую четверть часа, пока камень мучил его род стихами. Славный род Кессельроде. Отцы гремели при народе.

Кессельроде поднял руку — лениво, будто делал одолжение.

Нить не пришла.

Не пришла — и, похоже, не могла: рядом с ним ничему такому места не находилось. Другого объяснения у Айры не было. Воздух над его ладонью поплыл, как плывёт он в мороз над прорубью, сделалось будто темнее, чем только что, — а по стенам зала лампы, что горели с самого утра, разом пригнулись, потускнели, вытянулись пламенем в его сторону. Все. Как трава под ветром. К нему.

От дыхания парня шёл белёсый парок — в тёплом-то зале. Глаза у него на мгновение выцвели, сделались светлыми до водянистости, и Айре — шагов за двадцать от него — вдруг остро, до зуда, захотелось стоять где-нибудь ещё. Где угодно ещё. Она осталась стоять, где стояла, и только переложила вес с ноги на ногу — старая наука: если тянет бежать, сперва просто перенеси вес.

— Кессельроде, — сказал Брек. И написал не одно слово, а два. — Достаточно. Курс, посмотрели? Вот этому не учат. С этим рождаются. Всему остальному, — он захлопнул ведомость на пальце, — учат. Дальше.

Лампы по стенам разгорались обратно не сразу, нехотя, как выпрямляется трава, по которой прошли. Кессельроде отошёл не оглядываясь. На него смотрел весь зал, и он, в отличие от Тай, это знал, считал правильным и носил, как носят герб.

Записываем. Верхняя строка вчерашней лестницы, живьём: чарам не с чего начаться. Обходить за квартал. Хорошо, что за неделю мы с ним ни разу не...

— Сол.

Очередь пришла, как приходит зима: все знали, и всё равно вдруг.

Айра вышла на середину. Где-то за спиной дышал зал — шестьдесят шесть человек, которым не было до неё никакого дела. До той самой минуты, пока с ней что-нибудь не случится.

Знак под воротом лежал тихо и не встревал.

Правильно. Сиди и молчи, тут я сама опозорюсь.

Она подняла