"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Канцелярист поднял глаза от бумаг. Посмотрел на неё. На бронзовую метку у неё на груди — её собственную, целую, на её узле.

— Читальный час.

Он выдал устав без единого слова, только в глазах у него что-то шевельнулось — по ту сторону усталости, слишком глубоко, чтобы назвать. Возможно, это было уважение. Возможно, изжога. А может, уважительная изжога? Кто знает.

Она села у окна и два часа честно читала «Об испытаниях первого года» — в третий раз, теперь уже просто из благодарности. Метка Кессельроде лежала под поясом, у живота, и грела, как грела когда-то первая большая добыча. Узел она перевязала ещё в служебном коридоре — обратно на казённый, писарский: обронил человек, и всё тут. Хотелось достать и посмотреть. Она не доставала: смотрят на добычу дома, а до дома ещё дожить надо.

Одно она себе всё-таки записала — в тот счёт, который вела сама с собой. Сегодня она нарушила своё главное правило. Не высовываться. Не запоминаться. Лучший счёт — ноль, и три года этот ноль кормил её, прятал и держал живой. Теперь счёт был — один: один человек, который видел её руки в работе и запомнил её в лицо.

Да. Нарушила. Но — рраг их всех поцелуй — как же это было приятно.

За окном, приглушённые стеклом, шли крики. Кто-то пробежал. Кто-то проехал — судя по звуку, на чём-то, на чём ездить не положено. Один раз за стеклом промелькнула Тай — она никуда не бежала, она шла по двору, как гуляют, и трофейная метка болталась у неё на шее рядом со своей. Вид у Тай был скучающий. Со стороны — победительница. Если не знать, что скучать она не умеет.

В коридоре, за дверью, прошли двое, и обрывок разговора влетел вместе со сквозняком:

— ...в столовой, в давке. У троих разом, представляешь? У Кессельроде тоже, говорят...

— Да ладно. Кто рискнул-то?

— Да никто. Потерял, наверное. Там такое творилось...

Голоса ушли. Айра перевернула страницу.

Потерял. Наверное. Ха.

Толпа вообще была самым надёжным из её подельников: работала бесплатно и сочиняла складно. А господин Кессельроде, судя по всему, поправлять её не спешил.

К закату двор остыл и притих. У стола Брека догорала очередь — потрёпанная, хромающая, кое-где в бинтах, но в целом, насколько Айра могла судить, обратимая.

Она подгадала к самому концу, когда народу у стола осталось трое. Тевра она углядела уже уходящим: он сдал что-то, расписался и растворился так буднично, что она не взялась бы присягнуть, что вообще его видела. Кажется, у его пары день сложился незаметно.

Перед ней гремела Тай.

— Он мне СДАЛСЯ! — рассказывала она Бреку, хотя Брек не спрашивал. — Сам! Подошёл и вручил! Сказал — посчитал! Умнейший человек на этом дворе, мастер Брек, попомните моё слово!

— Угу. — Брек записал.

— Со мной даже драться никто... — Тай не договорила. Жар над её плечами, различимый в вечернем воздухе, как марево над углями, качнулся и опал. Мгновение она смотрела куда-то мимо стола. Потом пожала плечами, и солнце вернулось на место. — Зато я теперь непобеждённая. Это официально. Непобеждённым положена добавка за ужином — такое должно быть правило где-нибудь в уставе.

— Нет там такого правила.

— Значит, будет прошение, — не сдалась Тай. — Мне подруга напишет, она умеет.

Айра сделала вид, что не слышала. Услышала, разумеется, всё.

— Сол.

Она подошла и выложила на стол метку Кессельроде — руной вверх.

Брек взял. Повернул к свету. Посмотрел руну, посмотрел шнур — целый, с нетронутым казённым узлом, ни надреза, ни надрыва. Потом посмотрел на неё — так, как утром смотрел на её руки над узлом.

— Где взяла?

— Обронил. В столовой, в давке. Я подняла.

— В давке, — повторил Брек.

— Там такое творилось, — Айра со всей возможной скукой закатила глаза.

Брек смотрел на неё столько, сколько пишут одно короткое слово. Она стояла со смирным, скучным лицом: примерная адептка, подобрала чужое имущество, сдала по назначению.

— Узел такой — сама вязать научилась? — спросил он, кивнув на её медальон.

— Сама.

— Толково, — сказал мастер Брек, записал и закрыл ведомость. — Дальше.

«Дальше» никого уже не было: она была последней. Напоминать она не стала.

Она шла через остывший двор, и закат стелился по плитам длинными рыжими полосами, и где-то за спиной, у стола, Брек собирал ведомости, и «толково» лежало у неё за пазухой рядом с хлебом — маленькое, тёплое, совершенно ей не нужное.

На середине двора она обнаружила, что несёт его осторожно, как несут непогашенный уголёк.

Прекрати. Это слово. Казённое слово казённого человека.

Уголёк не гас.

В семь вечера, минута в минуту, она вписалась в журнал в приёмной ректора. Она на секунду задержала перо над графой: за этими окнами, за этими стенами лежала академия, по которой ещё час назад носилась узаконенная охота, — а здесь стояла всё та же тишина, маятник и стол, пустой, как совесть младенца. Ректорское крыло в испытании не участвовало. Ректорское крыло вообще, кажется, ни в чём не участвовало — оно ждало, когда всё остальное отучаствует своё и придёт сюда с бумагами.

Перо за дверью писало.

На середине часа оно остановилось.

— Кессельроде подал жалобу.

Айра досчитала до трёх, прежде чем ответить. Сердце стукнуло и пошло чаще, и она запретила ему.

— На кого?

— Ни на кого. На обстоятельства.

Пауза. Маятник отмерил её честно.

— И что обстоятельства? — спросила Айра.

— Обстоятельства победили.

Перо заработало снова.

Айра сидела на скамье очень прямо и смотрела на тёмную щель двери. Лицо у неё было спокойное, руки лежали на коленях, а внутри она перебирала эту короткую беседу по слову, как перебирают чужой кошель: что он знает? Что — думает, что знает? И которое из двух не даст ей сегодня спать?

Перо писало. Маятник шёл. Без двух минут восемь она поднялась, вписала «20:00», расписалась и вышла.

Из-за двери ей ничего не сказали. И это, поняла она уже на лестнице, был первый вечер, когда молчание за той дверью показалось ей не запертым замком, а чем-то вроде кивка.

Дверь своей комнаты она отперла, вошла, заперла за собой на оборот, зажгла свечу — и только потом посмотрела на кровать.

На кровати спал кот.

Огромный. Не