"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Место было. Пустое. Ни нити, ни тепла, ни самой завалящей искры — тихо, как в вывернутом кармане.

Над ладонью не проступило ничего.

Секунда. Две. Она уже стояла так однажды — над чашей, десять самых длинных секунд своей жизни, — и оттого сейчас держала лицо и руку недвижно: наука была плачена вперёд.

— Выше, — поправил Брек. Без раздражения. — И не тужься. Зови, а не тужься.

Она подняла выше и позвала ещё раз, всерьёз, всем, что нашлось. Нашлось немного.

Над ладонью по-прежнему было пусто.

Айра опустила руку и одну долгую секунду разглядывала собственную ладонь. Ладонь как ладонь. Рабочая. Ничего не жмёт, нигде не тянет — а звать нечем.

— Так.

Он поглядел на неё — коротко, по-десятницки: не в глаза, а всю разом, как глядят на стену, прикидывая, выдержит ли полку. Потом раскрыл ведомость и стал писать — дольше, чем про других.

Зал молчал недолго.

— Тень-то берёт и таких, — бросил кто-то сзади, вполголоса, но с расчётом.

Смешок пробежал по ряду и умер, не докатившись до конца, потому что Брек поднял голову.

— Кровь — не заслуга, — сказал он в пространство, ни к кому. — Кровь — это сколько тебе насыпали при рождении, а насыпали без спросу. Заслуга — что ты с ней делаешь. Я вот сам слабой крови. — Он переждал общую заминку и ничего к этому не прибавил. — Кто желает высказаться про слабую кровь, подойди после занятия. Высказывание будет учебным.

Желающих не сыскалось. Тишина в зале сделалась почтительная и очень старательная.

— Сол, — Брек дописал своё и закрыл ведомость. — Кровь слабая. Канал спящий: нить не идёт. Бывает — у людей чаще прочих, к зиме иные просыпаются. Придёшь ещё раз, ближе к зиме. Дальше.

И всё. Ни жалости, ни любопытства — «дальше». Следующий уже выходил на середину.

Айра отошла к своему месту в строю той самой походкой, которую улица ставила ей годами: скучной. Внутри у неё, распихивая страх, устраивалось поудобнее что-то очень похожее на ликование, и она давила его, как давила когда-то неуместный смех на деле.

Кровь слабая. Канал спящий. Записано в ведомость, рукой преподавателя, при шести десятках свидетелей.

Три года она платила за то, чтобы сходить за пустое место, — платила бегом, голодом, чужими именами. Здесь ей это выписали казённой строкой и бесплатно. Не грамота — лучше грамоты. Теперь у её пустоты была печать.

Только не радуйся в голос. Радуются пусть вон — у кого столб до потолка.

Она стояла, скучала лицом и слушала, как за спиной, один за другим, курс выкладывает на общий погляд всё, что у кого есть. У кого-то были яркие нити, у кого-то не очень, а кто-то, как и сама Айра, не смог изобразить вообще ничего.

Под конец, когда последний опустил руку, Брек захлопнул ведомость и сказал залу — буднично, как объявляют расписание обозов:

— К зиме каждый из вас сплетёт ллеу. Сам, из собственной нити. — Он переждал вопросительную тишину и не стал её кормить: — Узнаете. Не радуйтесь заранее.

Ллеу.

Слово было незнакомое, короткое, на вкус — из старых монет. Айра отложила его в копилку: незнакомые здешние слова имели привычку становиться её заботой.

О жребии объявили после полудня, и делала это, разумеется, доска у столовой — самое людное место в академии, если не считать самой столовой.

«Первый порог. Испытание первого курса», — сообщал лист писарским почерком. Ниже шли правила — Айра прочла их дважды, второй раз пальцем. Завтра, с полудня до заката. Парами. У каждого — метка, на шнуре, носить на шее открыто. Задача — принести чужую. Поле испытания — вся академия, исключая ректорское крыло и закрытый фонд. Вред — «в пределах обратимого». Обратимость, уточнял лист мелко, определяет лекарская комната.

Определяет — уже после. Удобная у них там работа. А вторая неделя, как и обещали, начиналась прямо с порога.

Пары — по жребию. Жребий — сегодня, у кураторов, под роспись. Списки пар — вечером, здесь же. Обжалованию, сообщала знакомая печать, не подлежит.

— ПАРАМИ! — Тай возникла рядом, прочтя всё через её плечо и, судя по голосу, только лучшее. — Я же говорила! Не подвал! Живой человек! Мне бы кого-нибудь большого. Большие медленные. И падают дольше — я успею отойти.

— А если большой попадётся мне?

— Тогда я тебе его опишу! — щедро пообещала Тай. — Я уже всех больших знаю. У нас на плацу других и нет... Слушай. — Она вдруг понизила голос до полушёпота, что при её голосе означало примерно обычную человеческую речь. — Я ж утром с тобой рядом стояла. Видела, как у тебя нить не пошла. А теперь и вся столовая гудит: у Сол, мол, канал спит. Быстро у них тут.

— Есть такое.

— И ты не расстроена?

— Безутешна.

Тай поглядела на неё внимательно. Вертикальные зрачки сузились.

— Врёшь, — восхитилась она. — Ну и правильно. Кровь — дело десятое. Брек вон сам слабой крови, а его весь плац боится... Пошли тянуть жребий! Я всегда тяну счастливое. У меня рука лёгкая — мама говорила, я в дедушку. Дедушка, правда, в карты корову проиграл. Но рука-то лёгкая!

Жребий у Тени принимал куратор Отт — с ящиком и ведомостью. По нему было видно, что от настоящей работы его опять оторвали. В ящике глухо позвякивало.

— Пластинку. Не глядя. Одну, — он подвинул к ней ящик. И, упреждая: — Вопросы запрещены.

— А если...

— Это был вопрос.

Пластинка легла в ладонь холодной и увесистой — латунь с выбитым номером. Сорок один. Число как число: не счастливое, не худое, ничьё. Айра расписалась, и до вечера номер лежал у неё в кармане, тяжелее всех медяков, что она в жизни носила.

Вечером у доски собрался, кажется, весь первый курс — и половина старших, пришедших поглядеть на молодняк. Шумели, как на ярмарке. Списки висели в четыре листа, только из-под пера — чернила ещё пахли.

Читали вслух, выкрикивали, ахали. Кто-то в толпе ликовал совершенно неприлично — видно, вытянул себе кого-то сильно письменного. Рядом с Айрой рослый красный водил пальцем по листу, нашёл, помрачнел и сказал листу в сердцах: «Рраг тебя