Стать хищной птицей - Кира Брайан

– После того дня я больше не слышал, чтобы ты пела.

– В этом больше нет надобности. – Ласточка отвернулась.

Сокол вздохнул и посмотрел на нее. Пела для него Соловушка. Она и была с ним по собственной воле. Больше нет Соловушки, так было бы правильнее сказать. Ласточка не певчая птичка. В ней нет того света и любви к миру, которые были частью Соловушки. Сокол не смел даже заикнуться об этом, потому что сам убил свою Соловушку, вытравил бедную птичку и заставить ее обрасти стальными перышками. Филин давно предупреждал его, что Соловушка и Дрозд никогда не возьмут в руки оружие. Дрозд не дожил до этого дня, а Сокол всучил пистолет Ласточке. Но сейчас, когда вечная война преследовала Сокола уже двенадцать лет и никакая месть не смогла вытравить этот яд из сердца, он так мечтал еще хотя бы раз услышать пение своей Соловушки и почувствовать тепло холодного тела. Сокол всеми силами пытался сделать из нее бойца, второго себя, чтобы не быть одним против всего мира. Но сейчас борьбы вокруг ему стало достаточно. Сейчас Соколу нужна была его Ласточка, Соловушка, его первая и последняя любовь.

– Как думаешь, кто сын Гурова? – Ласточка все так и стояла, опершись на дверной косяк.

– Я не знаю. – Сокол сложил руки в замок. – Не думаешь, что это слишком прозаично, что человек решил мстить нам за смерть своего отца, который последнее десятилетие провел в тюрьме?

– Да, было бы логичнее прибить нас, когда мы его туда посадили.

– Нужно быть последним психопатом, чтобы ждать столько лет.

– Забавно, правда? – Ласточка вскинула брови.

– Не язви, – Сокол цокнул языком. – Я-то все думал, в кого Сорока такой стервой выросла.

– Повезло, что от тебя в ней ничего нет. Я бы тогда давно удавилась.

Сокол снова посмотрел на Ласточку. Они давно не препирались. Последний раз это было, когда они только въехали в Гнездо. А потом тишина все громче звала их за собой. Но теперь Гнезда не осталось, старые раны надрывались с новой силой, а Ласточка тоже возвращалась к истокам. Бросать друг в друга ножи было приятнее, чем душить молчанием и ждать, пока второй подберет правильные слова, чтобы быть услышанным.

– Думаешь, весь этот цирк с рисунками и Бульбой это его рук дело? Забавно, что нам дали почувствовать вкус победы, а потом оказалось, что сожрали мы битое стекло.

– Оба варианта кажутся мне странными. Если это и правда, то я не понимаю, зачем это было нужно. Вслепую играть по чужим правилам некрасиво.

– Это определенно месть. Долгая, расчетливая и жестокая. – Ласточка вздохнула. – Я-то думала, это мы с тобой жертвы обстоятельств. Но, видимо, кто-то думает иначе. Представляешь? Мы с тобой плакались о том, какие мы несчастные, а для кого-то в итоге оказались злодеями.

– Мне плевать, кто и что думает. Я знаю, что мы действовали так, как должны были. Никто не смеет осуждать нас за действия и методы, которые мы выбрали. Никто не проживал то, что прожили мы. – Сокол поднялся и подошел к Ласточке. – Правда субъективна. А герои и злодеи могут легко меняться местами – зависит от положения зрителя.

– И какое сейчас имеет значение положение зрителя, если у нас завязаны глаза?

– Не думай об этом. Я начал эту войну, а значит, мне ее и заканчивать.

– Ты о чем? Решил единоличника включить? Вот это новости, конечно. Двенадцать лет постоянно были «мы», а сейчас вдруг «я» и «мое».

– «Мы» никуда не делось. – Сокол улыбнулся. – Пойдем в здание. Уже почти утро.

Ласточка нахмурилась, но согласилась. Она уже привыкла, что Сокол мог ненароком сказать что-то такое, а потом свести разговор на нет. Если захочет, то в итоге договорит до конца. Это всегда работало безотказно. Сокол вышел из дома Филина и пошел к лесополосе. На секунду Ласточке показалось, что она уже видела эту картинку далеко в прошлом. Она определенно помнила, как смотрела из этого самого дома в окно и видела, как высокий мужчина уходит куда-то к лесополосе поздней ночью. Ласточка прищурилась, но не стала ловить это ощущение, а просто отогнала его подальше.

* * *

Ветки сосен хлестали по лицу, но нельзя было останавливаться. Им нельзя было оставаться в Гнезде, потому что так они рисковали попасть в ловушку, но и ночевать в лесу уже не казалось такой хорошей идеей. Ружье Глухаря, которое Щегол схватил наспех, мешало бежать быстрее, но с ним было намного спокойнее. Они потратили бы слишком много времени, если бы решили искать другое оружие в Гнезде, поэтому пришлось довольствоваться тем, что было под рукой. Но Щегол уже несколько раз выругался: как же неудобно бегать с ружьем! Его рука так крепко держала руку Сороки, что на секунду показалось, что Щегол может запросто ее оторвать. Он не знал, куда им идти и с какой стороны Огинский настигнет их. Щегол даже днем еще не научился до конца ориентироваться в лесу, а ночью так вообще не разбирал дороги и бежал просто, чтобы бежать. Тоска и печаль исчезли сразу же, как только на телефон пришло сообщение. Щегол за пару секунд схватил ружье, Сороку, и они понестись прочь. Теперь осталось место лишь страху и жгучей ярости за всех, кто просто попал под горячую руку Огинского. Как бы сильно Щегол ни хотел встретиться с ним лицом к лицу и расплатиться за Сизого и Глухаря, страх оказался сильнее. Он не мог действовать так опрометчиво, когда рядом с ним была Сорока, которая только что потеряла самого дорогого человека. Сил бежать не осталось, и Сорока со Щеглом рухнули на землю у крупного куста барбариса. Нельзя больше стоять в полный рост, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание. Щегол упал так, что куртка задралась, и мелкими веточками ободрало весь живот. Он поморщился и посмотрел на Сороку. Она зажимала рот рукой, чтобы не было никаких звуков, и подтягивала колени к груди.

– Не бойся, мы прорвемся. – Щегол положил руку ей на плечо. – Надо всего лишь пережить эту ночь.

– Это какой-то бесконечный пиздец.

– Помнишь, что я тебе говорил? Я тебя не оставлю.

– Помню, – Сорока кивнула. – Я тебе верю.

Раздался громкий выстрел, и Щегол сильнее прижался к земле, прикрывая голову Сороки. Игра началась. Осталось всего лишь пережить эту ночь. Из-за эха в лесу было почти невозможно разобрать, с какой стороны шел Огинский. Шелест листьев и веточек раздавался отовсюду и заставлял сердце биться только сильнее. Щеглу показалось, что он слышит не только