Стать хищной птицей - Кира Брайан

Гнездо

…Навязали свои дневники, письма, комплексы, ветви сирени. За моею спиной у реки вы толпитесь, печальные тени.

Уходите, вы слышите гул – вроде грохота, грома, раската. Может быть, и меня полоснул тонким лезвием лучик заката…

Борис Рыжий. В белом поле был пепельный бал

Сорока лежала на коленях Щегла и тихо плакала. У него уже не осталось слов, чтобы сказать ей хоть что-то. Все, что он мог дать ей сейчас, – это просто возможность оплакать потерю дорогого сердцу человека. Щегол не знал, нужны ли были Сороке его пустые слова, которые ничего не меняли, или она и правда хотела тишины. Он надеялся на второй вариант. Он надеялся, что все делает правильно. Щегол не умел поддерживать людей, особенно когда ему самому нужна была эта поддержка. Он еще не успел оправиться от смерти Сизого, как день за днем его добивали новые события. Они хлестко били по щекам и не давали возможности дать сдачи. Птицы только успевали подставлять щеки и надеяться, что этот удар будет последним. Щегол пытался закрыть глаза и отмотать события обратно, представить, как поступили бы те, кто знал, что нужно делать. Но этих людей больше не было рядом, а вся ответственность, которая равно лежала на Сизом, Глухаре и Соколе, теперь рухнула на плечи Щегла. Она давила прессом на слабые плечи, ставила на колени и прижимала его к земле. Щегол был готов встать ползти, неся весь груз ответственности за чужие проступки, но только не упасть бы замертво. Он не мог позволить себе оказаться раздавленным, ведь ему под руку подвязана Сорока. Нельзя было больше позволять себе ни минуты траура, когда убийцы сняли маски и начали действовать еще более зверски.

Щегол погладил Сороку по волосам и прикрыл глаза. Теперь они с ней связаны, чтобы идти до конца. Так внезапно и сильно. Щегол даже не успел понять, в какой момент это произошло и что он сделал для этого. Почему-то сейчас он вспомнил слова Сокола о том, что Щегол всего лишь умеет слушать. Может быть, чтобы найти с Сорокой общий язык, ему всего лишь нужно было ее слушать. Вникать в смысл, который она вкладывает между строк, и больше наблюдать за ней. Она ведь колючая не потому, что хочет уколоть, а потому что боится. Щегол научился слушать, и она спрятала свои иголки, чтобы подпустить его ближе к себе. Сейчас это казалось таким обыденным и привычным, словно это не Сорока при первой встрече готова была вырвать Щеглу глаза, лишь бы он не остался в Гнезде. Будто бы это кто-то другой говорил, что Щегол никогда не приживется и не станет своим. А сейчас они жмутся друг к другу, как мокрые маленькие птенчики, выпавшие из своего гнезда, и оплакивают потерю большой птицы.

Разве на это Щегол готов был пойти, когда только пришел в Гнездо? Если бы он только знал, что все эти события за год приведут его к кровавой битве, где он стоит рядом с Сорокой за все Гнездо, то сбежал бы при первой возможности. Но не сейчас. Сейчас Щегол рискнул всем ради Гнезда и своей семьи, от которой почти ничего не осталось. Он знал, что, возможно, все это затянется еще на несколько месяцев и спокойная жизнь перестанет быть обыденностью. Щегол знал, что, скорее всего, дни в страхе и ожидании следующего удара могут запросто стать самым обыкновенным вторником. Но это не было так страшно, когда в этот вторник есть кто-то рядом.

Из обилия чужих голосов в домике и лиц, которые стали самыми родными, ему досталась маленькая птичка с подбитыми крыльями. Она уже исклевала ему все руки, но в самую страшную минуту все равно прижималась к Щеглу, моля о безопасности. Они остались одни в пустом доме, вынужденные решать непосильные вопросы и двигаться куда-то против течения. Не осталось больше ни кусочка от старого Гнезда, от привычных Птиц. Щегол еще раз посмотрел на Сороку и решил, что они так одиноки, но еще не сломлены, пока могут дышать.

Печь в Гнезде грела, но ни капельки не согревала, и Щегол вздрогнул от холода. Надо бы укрыть Сороку. Он потянулся за пледом, но та вздрогнула и встала с колен Щегла. Она подняла на Щегла заплаканные глаза и зажмурилась. Сорока совсем была не похожа на ту инфантильную и стервозную Птичку, которую Щегол встретил в первый день. Разве он мог тогда рассчитывать на то, что они вот так останутся с ней наедине? Разве думал о том, что Сорока сама потянется к нему за поддержкой? Она смотрела на Щегла буквально секунду, а потом снова прильнула к нему и обняла. Никогда прежде она себе не позволяла такой близости. Щегол как-то задумался, как бы сильно он хотел обнять Сороку, упереться подбородком в ее макушку и провести рукой по спине, почувствовать ее запах леса и сигарет. Только вот сейчас это объятие скорее обжигало своей беспомощностью, чем согревало, как и положено объятиям.

Он догадывался о том, что Глухарь для Сороки был ближе и дороже остальных Птиц. Их отношения напоминали скорее отношения отца и ребенка, чем просто сожителей. Сорока хоть и не показывала ему всей любви, которая на самом деле таилась внутри, но и не вела себя грубо, как обычно поступала с остальными. Щегол лишь частями видел их взаимоотношения, которые на самом деле были куда глубже и сложнее. За столько лет не осталось потребности в теплых словах и поддержке, но даже так последнее наставление Глухаря Щеглу были о том, чтобы он позаботился о Сороке.

– Мне страшно. Господи, мне так страшно, – шептала Сорока куда-то в грудь Щеглу. – У меня больше ничего не осталось. У меня никого не осталось. Все, чего я так боялась, случилось по щелчку пальца. Его убили. Убили. Убили. Еще и его убили. За что? Что он сделал? Он был мне роднее любого другого человека. А теперь… что осталось теперь? Этот мертвый дом и абсолютная неизвестность? Зачем оно нужно, если его больше нет. Мне так страшно.

– Мы что-нибудь придумаем. Мы не сдадимся. – Щегол продолжил гладить Сороку по волосам, приговаривая хоть что-то. – Мы переживем это. Обещаю, что переживем. Чуть-чуть перетерпеть и переживем. Мы с тобой со всем справимся.

Ему не найти правильных слов, которые успокоили бы Сороку. Щеглу не подобрать их навскидку и не найти путем долгих размышлений. Любые слова перестали иметь хоть какое-то значение, когда убили