Стать хищной птицей - Кира Брайан

а сам он старается изо всех сил пойти на сделку с совестью. Сделка эта заключалась в том, что если сейчас он будет творить добрые дела, то потом убийство Гурова не будет так сильно давить на него.

– Я хочу помогать тем, у кого есть в этом нужда, таким, какой я сейчас. Хочу семью, которая принесет свет в завтрашний день. Пусть это будет не кровная семья, но главное ведь не это? Сорока, Ласточка и я… мы никто друг другу по крови, но я все равно считаю их своей семьей. – Сокол снял дверь с петель и опустил ее рядом с собой.

– Это планы хорошего человека. – Георгий Васильевич подал отвертку Соколу, чтобы тот подтянул петли.

– Я не хороший человек, не образец для подражания. Я хочу убить того, кто лишил меня моей семьи. – Он сморщил нос. – Но пока это не случилось, быть может, у меня получится сделать для кого-то что-то хорошее. Собрать вместе людей, которые не знают, куда примкнуть, подарить им цель – действовать вместе против разной грязи в городе.

Георгий Васильевич ничего не ответил, а просто кивнул. Сокол не мог понять, принимает ли тот его или, наоборот, осуждает. Против осуждения он ничего не имел, ведь сам Сокол себя осуждал и за принятое решение, и за его последствия, которые ему еще предстоит встретить. Сокол не ждал, что первый встречный одобрит его планы, цели и мысли. Сокол знал, что его извращенное понятие нормальной жизни и семьи сильно разнится с представлениями любого другого человека, но все равно открыл свою душу нараспашку. Почему вдруг его подбило на подобные откровения с мужчиной, которого он знает два дня, Сокол не понимал. Высматривая отцовскую фигуру в незнакомом человеке, он настолько забылся, что чуть не назвал Георгия Васильевича Филином.

– Извините за очередную исповедь. Я не для этого же пришел. Не чтобы снова жаловаться.

– Спасибо за откровение, потому что именно этого я от тебя хотел. – Он немного потупился. – Идем в дом ужинать?

Дома было тихо и спокойно. Сокол уже начал привыкать к этому, и это одновременно терзало его и пугало. Нельзя привязываться к тому, что тебе не принадлежит, ведь именно это и случилось с домом Филина, Дроздом, Соловушкой. Сокол так сильно поверил в то, что у такого человека, как он, и правда может быть настоящая семья, что до сих пор терзал себя за то, что так внезапно потерял названого брата и отца. Он так крепко полюбил Ласточку, что насильно привязал ее к себе до конца жизни. Теперь она будет следовать за ним, следовать, но ненавидеть. Это пытка для них обоих, но уж лучше так, чем навечно потерять остатки семьи. Сокол никак не мог себе представить ни дня, чтобы рядом с ним не было его Ласточки. Она была якорем, напоминанием о некогда прекрасной жизни. Сокол эгоистично цеплялся за нее холодными грязными руками, чтобы сохранить хотя бы кусочек прошлого. Он не смог сохранить эту часть внутри себя, поэтому из последних сил цеплялся за девушку рядом с ним. Пусть ненавидит, пусть бьет и кричит на него. Но, пожалуйста, пусть она будет рядом.

Сначала тишина дома была притягательной, а после гнетущей и пугающей. О какой тишине может идти речь, если в доме Сорока? Сокол соскочил с места и побежал на второй этаж, чтобы убедиться, что все в порядке. Георгий Васильевич сразу понял, почему так взволновался Сокол и тут же пошел за ним. Бежать так резво он не мог из-за того, что хромал на левую ногу. Поднявшись на второй этаж, Сокол замер на месте, не решаясь сделать шаг. Сорока свернулась в комок и мирно спала, уложив голову на собаку, что тоже уснула под ребенком. И с чего бы это она вдруг решила поспать днем? Тут всего-то теплее и уютнее, чем в их здании. В этом домике она всего лишь могла быть в безопасности. Чапа едва слышно проскулила и зевнула, дальше погружаясь в сон. Сорока подтянула колени к груди и… улыбнулась. Сокол поджал губы, понимая, что сейчас придется будить ее и говорить: мы уходим. Мы уйдем и больше не вернемся, потому что это место слишком похоже на дом, которого у нас нет.

– Я сейчас разбужу ее, – тихо сказал Сокол мужчине за спиной.

– Не нужно. – Его рука опустилась на плечо. – Оставайтесь у меня.

– Это слишком нагло. Все не так плохо у нас. Я не хочу вас утруждать. – Сокол вдруг понял, что выглядит до боли жалко. – Я не для этого приходил к вам. Не для того, чтобы напрашиваться.

– Три комнаты пустуют, и дом у меня немаленький. Будете жить, как раньше, своей семьей, просто соседствуя со мной. – Заметив угрюмый взгляд Сокола, он вскинул руки. – Денег просить не буду, не нужны они мне. За кров будешь иногда помогать мне по хозяйству, да продукты покупать. Пойми, я уже не молод, а здоровые руки для хозяйства мне бы очень помогли.

– Георгий Васильевич, – Сокол устало потер переносицу. – Я хочу остаться, правда. Это было бы просто прекрасно, но только если переждать зиму. Обещаю, в свои проблемы мы вас втягивать не будем.

* * *

Выглядело одновременно комично и трогательно, как Сокол и Ласточка катили садовую тележку, доверху забитую вещами, которыми они успели обжиться в здании. Котелок то и дело сваливался с самой верхушки, и поэтому Ласточка решила нести его в руках. Сороку они оставили в доме, чтобы лишний раз не таскать ее за собой, ведь много вещей она не унесет. Ласточка шла молча, лишь изредка пиная камешки на дороге.

– Как прошла смена в больнице? – Сокол попытался разбавить липкое молчание.

– Неплохо, на следующей мне заплатят.

– Это хорошо. – Он замолчал.

Каждое слово между ними в конечном итоге превращалось в режущий меч, который они не щадя бросали друг в друга. Когда-то они могли разговаривать часами и наслаждаться тишиной наедине. Но теперь тишина и слова били больнее, чем удары по лицу. Сокол вздохнул. Раньше еще можно было что-то исправить, заметить эту разрушенную идиллию и собрать по кусочкам хотя бы часть. Но теперь все превратилось в руины, которые уже никогда не станут прежним замком.

– Я сегодня научился петли подтягивать. – Сокол сказал это совсем как ребенок, который решил похвастаться перед родителем своими достижениями в детском саду.

– Круто. Теперь хотя бы есть где их подтягивать.

– Тебе там понравится. В этом домике хорошо, правда. – Сокол говорил, а Ласточка все молчала. – Ласточка, – он позвал ее тише, –