Стать хищной птицей - Кира Брайан

Ласточка остановилась и задержала на нем взгляд. По ней сложно было сказать, о чем ее мысли. На секунду Соколу показалось, что глаза-стекляшки немного оттаяли и сверкнули надеждой. Ласточка подалась навстречу Соколу.

– Хорошо, пусть будет перемирие. – Она попыталась улыбнуться, но получилось слабо.

Деревья сменяли друг друга, и теперь катить тележку становилось труднее из-за веток и бугров, которые встречались слишком часто. До домика оставалось совсем немного, и Сокол внутренне ликовал. Казалось, словно в сердце разгорался пожар оттого, что у них наконец-то есть дом, пусть и временный. Но в любом случае это куда лучше холодного и жуткого здания, от одного вида которого становится плохо и грустно.

– Ты уверен, что это безопасно? – спросила Ласточка, когда они уже почти пришли. – Поселяться в дом к какому-то мужчине. Ты же параноик. А тут решился на переезд на второй день знакомства.

– Это безопасно. – Сокол улыбнулся. – Георгий Васильевич хороший человек, не знаю почему, но от него веет уютом и спокойствием. Может, он просто…

На крыльце стоял хозяин, встречая новых сожителей. Он широко улыбнулся и помахал рукой, осторожно спускаясь со ступеней. Ласточка тяжело вздохнула.

– Он просто напоминает тебе Филина. – Она посмотрела на Сокола и поджала губы.

Сокол замер и посмотрел на Ласточку. Это была правда. Чистейшая правда, которую он так боялся произнести вслух. Было так больно услышать эти слова со стороны. Стало невыносимо стыдно перед ней, захотелось провалиться под землю, словно он виноват в этой парадоксальной схожести этих двух мужчин. Их рознило только одно: один стоит прямо перед ними, а второй мертв уже несколько месяцев.

– Прости, – едва слышно сказал Сокол. – Я не назло тебе это все. Так меньше болит. – Он еще раз мельком взглянул на Ласточку. – Быть может, однажды мы встретим того, кто напоминает Дрозда. Я бы очень этого хотел.

Костяшки Ласточки побледнели, но она больше ничего не сказала, а просто пошла навстречу мужчине.

– Добрый вечер, меня зовут Георгий Васильевич. – Он забрал котелок из рук Ласточки.

– Ласточка. – Она слабо улыбнулась.

В доме все еще царил уют. Сокол боялся, что уют зависит от того, есть ли там он сам. Что, если этот притягательный домик в лесу перестанет быть таким привлекательным, как только они начнут там жить? Быть может, это его гнилая аура искореняет все живое и прекрасное, оставляя за собой холод и мрак? Сорока сидела за маленьким столиком и ела пирог с капустой. Увидев Ласточку и Сокола, она вскочила с места и подбежала к ним.

– А правда, что мы теперь живем с Чапой и Георгином Васильевичем?

– Правда, – Сокол улыбнулся ей. – Только не Георгин, а Георгий.

– Ну, если вы птички, я, видимо, цветок, – мужчина рассмеялся. – В доме свободны три комнаты, так что можете расселяться. Одна внизу и две на втором этаже.

– Мы бы не хотели занимать все пространство, – Ласточка нахмурилась. – Нам хватит и двух комнат.

– Чур, я живу наверху, а вы внизу. – Сорока подскочила с места и убежала на второй этаж.

Ласточка изумленно распахнула глаза. Имея в виду две комнаты, она собиралась жить с Сорокой, а Сокола оставить одного. Но, похоже, в своем плане она не учла пылкий нрав Сороки. Она обернулась на Сокола. В конце концов, они столько лет прожили в одной комнате вместе, а потом еще и в здании. Ласточка поняла, что теперь она и вообразить не может, что будет находиться в комнате один на один с собой. Впервые осознав реальную возможность уединения, Ласточка испугалась. Страшно было даже представить, каково это – находиться тет-а-тет со своими мыслями и кошмарами. Как бы сильно она ни ненавидела Сокола за все, что он сделал, но даже его банальное присутствие рядом успокаивало. Даже когда было просто слышно его дыхание, Ласточке спокойнее засыпалось. Ведь если он дышит, значит, он жив.

– Хорошо, тогда перенесешь вещи в нашу комнату? – Ласточка повернулась к Соколу.

– Если хочешь, мы можем жить раздельно, – вскинул тот руки.

– Нет. Не хочу.

– Вот и замечательно. – Георгий Васильевич хлопнул в ладоши. – Ты пока займись вещами, а мы с Ласточкой поставим чайник.

Сокол вышел на улицу, а Георгий Васильевич повел Ласточку на кухню. Он закинул сухую траву в заварник и поставил чайник на печь. Ласточка изогнула бровь, не понимая, в чем заключается ее помощь на кухне.

– Ты же несчастна рядом с ним. – Мужчина говорил тихо. – Зачем мучаешь себя?

– С чего вы взяли? Да и какая разница.

– Больно смотреть мне на вас. И он, и ты – вы оба себя мучаете. Связали друг друга, а теперь калечите.

Ласточка нахмурилась и посмотрела в пол. Защемило где-то внутри, как от ножа по ребрам. Странный вопрос. Зачем? Что ей мешает уйти и начать все в одиночку? Было бы это обещание, она бы лучше выставила себя лгуньей, чем изо дня в день ходила по битому стеклу. Но стекло, по которому она решительно шла день за днем, было притягательнее любых ковров и пушистой травы. Зачем ей жить в свое удовольствие, если тот, кому отдано сердце, не рядом?

– У меня никого больше не осталось. – Она говорила шепотом, но слова звучали так громко, что хотелось зажать уши. – Мы живы, пока есть друг у друга. Поодиночке нам не жить. Если я откажусь от него, то от меня ничего не останется.

– Связали друг друга. – Он сочувственно кивнул. – С этим жить можно. Но если каждый сам на себя тянуть эту веревку будет, недолго и задушить другого. А вы тянете. Да тянете так, что задыхаетесь. Вам нужно в одном направлении тянуть, тогда и связанными проживете.

Ласточка посмотрела на Георгия Васильевича и кивнула. Она и сама думала о том, что во имя спасения Сокола пойдет за ним хоть по головам. Эта мысль бередила в ней все самолюбие и всю гордость, так что хотелось выплюнуть внутренности. Она думала, что, сделав этот выбор, уничтожит в себе все, что осталось человеческого. А что там осталось? Все, что у нее осталось, – это он. Он, который совершает безрассудные поступки, потому что слишком рано вырос. Он, которого Филин заставил стать защитником и воином, когда он должен был быть просто ребенком. Он, который все равно старается. Он, который сплелся с ней корнями до самой смерти. Сокол – часть ее самой, ее души, без которой Ласточке не прожить ни дня.