Танец теней - Гурав Моханти

Мати проводила большую часть своего времени в уборной, а когда она из нее выходила, она была вечно зла на всех вокруг – и особенно на него, как будто это он был виноват в том, что она ждала ребенка и у нее крутило внутренности. Все эти часы она обычно довольствовалась тем, что проклинала кого-то, кого называла Богом Бури. Это явно было богохульством, но на корабле не было жрецов, которые могли бы поддержать ее добродетель. Проклятия и командирские крики из уст Мати – одно, кстати, не исключало другое – стихали лишь во время обеда. Среди команды поговаривали, что того, кто нарушит ее дневной сон, ждала прогулка по доске. Разговаривала она редко, и то только со своей командой – для того, чтобы поворчать о парусах, или о картах, или о том, кого можно догнать в море.

Мати напоминала ему Шишупала. Никто на корабле не заслуживал отдыха. Вся команда была разделена на какое-то подобие священных Орденов Наминов. Пока Красная Вахта мыла палубы, Синяя Вахта играла в кости, рассказывала байки и вырезала рисунки на гальке. Пока Зеленая Вахта натягивала канаты и запевала морские мотивы, Желтая Вахта играла на банджо. Дантавакра никак не мог понять: а как же обещанные в морских историях танцы на реях, бочки с ромом и выпивка от заката до восхода солнца? Все только и смазывали колеса, проверяли швы и драили все сверху донизу. На корабле царило вечное повторение одного и того же: развязать и завязать узлы, ослабить, а затем затянуть крепления, отполировать и переполировать все, что было хоть малость испачканным, – и все это снова и снова, и день за днем. Малейшая течь, малейшая царапинка, малейшее пятнышко ржавчины тут же ликвидировались, и размер их не имел значения. Мати вела себя так, словно пыталась уберечься от пророчества, гласившего, что стоит что-нибудь не подремонтировать, и корабль развалится на части. Осматривалась каждая булавка, а слово «грязь» вызвало бы ужас у любого матроса на борту. В конце концов даже Дантавакра стал невосприимчив к запаху уксуса.

Но даже в мире грез ему не было суждено обрести покой – казалось, моряки соревновались, чей храп окажется громче. И поскольку Дантавакра не мог заснуть под этот дикий рев, то невольно он оказался и судьей, и зрителем. А еще среди ночного рычания этих зверей постоянно слышались громкие стоны тех, кому пришла очередь пользоваться спальной каютой. Дантавакра, конечно, не был ханжой, но матросы так сквернословили из-за тонкой перегородки, что даже ему было сложно спать на животе. А когда ему по милости Варуны, несмотря на храп и сквернословие, все-таки удавалось заснуть, то его будило кошачье мяуканье – и это был настоящий кошмар. Он был просто поражен, что на корабле водились эти мерзкие твари, но оказалось, что страсть Мати к кораблю, свободному от крыс, была равна ее желанию видеть мир, свободный от жителей материка.

И если он думал, что от рома ему станет легче, то как же он ошибался. Ром был просто ужасен: квартирмейстер добавлял туда щепотку белой соли якобы для того, чтоб укрепить живот от вспучивания. И отказываться от этой традиции он не собирался ни за какие деньги. Дантавакра и так уже расстался с золотым совереном, чтобы ему не прокололи ухо – мол, это бы уберегло от катаракты. Пусть ему и суждено было провести вечность на этом корабле в полном одиночестве – лучше уж так, чем повредить мочку уха, которую так любили покусывать его любовницы.

Возможно, если бы он нашел себе занятие по душе, ему бы не хотелось так кого-нибудь прирезать. Он сам не мог поверить собственным мыслям: он предпочел бы грызть ногти от страха в Тамралипте, чем торчать на палубе, охраняя царевича от чаек и случайных ударов молнии. Дантавакра из Чеди был создан для засад и нападений, а не для того, чтобы гарцевать перед дверями высокомерных особ царской крови.

Сахам Дев проводил время в своей каюте, читая лекции слепой девочке по всем предметам, которые Дантавакра ненавидел в детстве. Честно говоря, Дантавакра был удивлен, как тепло Сахам Дев принял Ваури. Обычно он был готов закатить истерику по любому поводу, а сейчас вдруг стал мягок, как матрас. Вероятно, это было потому, что девочка дала ему возможность кого-то учить. По крайней мере, царевич был хоть чем-то занят. Желая хоть чем-то развлечь себя в этом приключении, Дантавакра начал патрулировать палубу перед каютой царевича, пока не пришел Сахам Дев и не отстранил его даже от этого.

И вот он стоял, облокотившись на поручни корабля и притворяясь, что высматривает опасности на горизонте, хотя на самом деле просто старался не смотреть на море. В целом можно было с уверенностью заключить, что за последнюю неделю ему сильно разонравилось быть ракхджаем.

– Все еще укачивает? – спросил его веселый голос. Дантавакра вздрогнул.

Как же его звали? Тьфу. Почему у Близнецов такие похожие имена?

– Или вы скучаете по дому? Тоска по дому рвет сердце гораздо быстрее, чем морская болезнь – кишечник. – Прежде чем Дантавакра успел ответить, ачарья подошел к нему сзади и положил руки на плечи юноше, принявшись их массировать. – Вы так напряжены, господин.

– Кажется, он обезвожен, – раздался с другой стороны от него тяжелый голос, заставивший Дантавакру снова подпрыгнуть.

Это уже был другой близнец. Как эти братья вообще умудрялись так неслышно подкрадываться по скрипучей палубе? Хотя в словах второго была своя правда. Дантавакру постоянно мучила жажда, но ему не нравилось пить воду на корабле. Постоянно казалось, что в ней плавает кто-то живой.

– Интересно,– усмехнулся радостный ачарья,– появись здесь пресная вода, и он предпочтет напиться или выкупаться?– И эти слова стрелой пронзили гордость Дантавакры. Тот стянул рубашку и принюхался. Мать червей! Поскольку свежую воду теперь приходилось тратить на еще троих пассажиров, а сам Дантавакра постоянно находился в доспехах, от него начало вонять почти так же отвратительно, как от команды Мати. Того, что ачарья оскорбил его, посмеявшись над вонью, что исходила от его тела, было достаточно само по себе, чтобы свести с ума любого порядочного человека, но что же делать, если ты на корабле?

– Просто морская болезнь, достопочтенный, – сумел вставить он слово в их болтовню, надеясь успеть прежде, чем они заметят в его облике еще что-нибудь неприятное. – Проклинаю того