Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

мутнее. Родня ушла кормиться дальше, дождь вскоре смыл налёт, и жизнь продолжилась. За прежние воплощения я видел достаточно сильных извержений, чтобы не путать такой эпизод с началом немедленной катастрофы.

С человеческой точки зрения группа уже умела довольно много сообщать друг другу. Тревожные крики различались по обстоятельствам и реакции окружающих, а угрозы сопровождались вполне понятными позами. Просьба поделиться пищей не выглядела так же, как требование отойти, а приглашение следовать за собой включало взгляд, положение корпуса и движение рукой. Некоторые жесты повторялись настолько устойчиво, что я мог пользоваться ими намеренно и получать ожидаемый ответ. По сравнению с современными шимпанзе, которых я помнил по человеческой жизни, система казалась немного богаче, хотя измерять такую разницу по старым воспоминаниям было бессмысленно.

Однако эта система не позволяла говорить так, как мы когда-то научились говорить со Счастьем. Я мог показать взрослой самке, что хочу получить кусок её еды, позвать молодого за собой или предупредить группу о движении в кустах. Объяснить, что десять жизней назад за этой грядой росли другие деревья, я не мог. Тем более невозможно было спросить, помнит ли кто-нибудь старую стоянку, существовавшую до рождения его матери. Для подобных мыслей у меня по-прежнему оставались только собственные руки и собеседница, которой рядом не было.

С камнями всё было проще, потому что польза от них появлялась сразу. У воды взрослые перебирали гальку и обломки, выбирая тяжёлые округлые ударники или куски с уже существующим острым краем. Хороший край годился для разделки туши, им резали жёсткие волокна и скоблили побеги; тяжёлый камень особенно ценили там, где оставались кости. Никто не собирал камни в постоянный набор и не носил их только потому, что они однажды могли пригодиться. При этом выбирали их не случайно: слишком лёгкий ударник быстро бросали, а острый обломок держали той стороной, которой было удобнее резать.

Для меня это было важнее любой попытки определить, кто первым показал им подобные действия. Когда-то здесь мог жить я сам, отдельный навык могла принести самка из соседней группы или унести туда молодой самец; за прошедшие эпохи культурные привычки слишком много раз появлялись, исчезали и возвращались, чтобы знакомое действие ещё казалось мне доказательством собственного влияния. Раз родня уже умела выбирать острый край, заново объяснять его пользу не требовалось.

Хороший край всё равно приходилось сначала найти, и именно эту зависимость от случайной находки я начал пытаться изменить слишком рано, едва собственные руки научились достаточно уверенно удерживать камень. Мне было года три или четыре, когда я впервые принёс два подходящих куска к старой твёрдой плите и попытался снять с одного нормальный скол. Я прекрасно видел место удара и примерно представлял направление будущей трещины, но силы детского предплечья для задуманного удара не хватало. Ударник съехал, заготовка только подпрыгнула на плите, а следующий замах закончился болью в пальцах и маленькой ссадиной.

Мать наблюдала несколько секунд, затем подобрала один из камней, понюхала его и бросила в сторону. Пока я искал заготовку в траве, она уже вернулась к кормёжке. После этого я перенёс занятия немного дальше от места, где взрослые считали себя вправе наводить порядок среди детских вещей.

Двое ровесников, напротив, начали возвращаться к моим камням, хотя никакой еды рядом не было. Молодой самец, которого я позже стал называть Щёлком, любил сам звук столкновения камней и быстро обнаружил, что некоторые пары дают особенно резкий треск. Он бил один обломок о другой, менял их местами, бросал надоевшие и хватал новые, причём результатом чаще всего становились ушибленные пальцы и кучка никому не нужного щебня. Молодая самка Глазастая действовала медленнее: прежде чем ударить, долго вертела камень, разглядывала неровности, иногда проводила по ним пальцем и только потом пробовала.

Сначала я попытался превратить их интерес в обучение: показывал место удара, переставлял руки Щёлка, отбирал слишком округлые камни и подсовывал более удобные. Через несколько минут оба перестали следить за тем, что я показывал. Щёлк ушёл соревноваться с другим детёнышем, кто громче стукнет камнем о корень, а Глазастая нашла кусок, который красиво блестел на солнце, и занялась им совершенно не по назначению.

После нескольких таких попыток я перестал портить им игру. Они возвращались к камням сами и повторяли одни и те же действия намного чаще, чем любой взрослый согласился бы делать ради далёкого будущего результата. Мне оставалось иногда подкладывать среди их находок подходящую заготовку и смотреть, что произойдёт без объяснений.

Чаще всего они возились возле Хриплой, пожилой самки с грубым сиплым голосом и плохо сгибавшейся после старой травмы кистью. Она выбирала спокойные места у края группы, где можно было долго кормиться сидя, а детёнышей терпела рядом лучше большинства взрослых. Щёлк однажды засыпал её ноги каменной крошкой, получил короткий хриплый окрик, отполз на полметра и через минуту продолжил бить уже с другой стороны. Хриплая не прогнала его, только отодвинула свою еду подальше от летящих осколков.

Взрослые относились к моим занятиям разумнее. Если рядом не было туши или твёрдой пищи, острый камень им не требовался. Делать его заранее означало потом таскать лишний вес, следить, чтобы край не резал пальцы, и помнить, куда предмет положен. Я слишком хорошо знал, что обычно происходило с полезными вещами. Можно было целый день выбирать камень, старательно получать хороший край, потом забыть его под кормовым деревом, а на следующий день вообще попасться саблезубому, после чего вчерашняя подготовка к будущей разделке окончательно теряла всякое значение.

Иногда эта логика заставляла меня усмехаться именно потому, что я слишком хорошо её понимал. Для существа без сумки, постоянного места хранения и привычки планировать использование предмета через неделю изготовленный заранее инструмент действительно мог быть менее удобен, чем найденный непосредственно перед задачей. Поэтому запас хороших камней мне не помогал. Мне требовалось научить их получать край на месте, когда рядом уже лежит то, что надо резать.

2

Первое серьёзное столкновение с гиенами в этой жизни произошло, когда я уже хорошо ходил с группой, но по возрасту всё ещё оставался подростком. К тому времени туши давно перестали быть для меня редкостью. Мы подбирали погибших мелких животных, пользовались остатками чужой охоты, иногда находили крупную добычу после хищников и регулярно возвращались к костям, если мягкие ткани уже исчезли. Мясо оставалось непостоянной частью рациона, зато никому уже не требовалось объяснять пользу хорошего режущего края возле туши.

Тушу молодого крупного травоядного нашли возле старой протоки. Животное лежало на боку, одна задняя нога была разорвана выше сустава, а на