Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

от моих прикосновений принимавшиеся зайчиками метаться по земле. Я перешагивал реки с причудливыми именами Сёкин, Лейфтр, Сильг, Свель[8K83], стремительные и холодные. Играли трубы, а, быть может, лишь казалось, что слышу их игру. Во снегу кувыркались оранжевые кошки. На горизонте вставали чёрные фонтаны смерчей.

Я достиг горизонта и замер. Впереди простирался Нифльхейм — чёрный поток, обрезающий грани миров. Ещё никому не удавалось преодолеть Нифльхейм, впитывающий в себя живое и мёртвое с яростью небытия. И я был первым, кто мог это сделать. Я был первым, кто должен был это сделать. Ведь для Человека нет невозможного.

Нифльхейм пугал чернотой, холодом и неизведанностью. Моё сердце тревожно забилось, когда я поднял ногу, готовясь к первому шагу. Я замер, обратившись в статую с занесённой вперёд ногою. Я ещё не был готов шагнуть, но я не мог и шагнуть назад, ибо сомневающийся не вправе рассчитывать на то, чтоб преодолеть Нифльхейм. Остановись, тоненько шепнул мне голосок, поднявшийся из похолодевшего чрева. Разве тебе недостаёт той великой власти, какой ты уже обладаешь? Разве тебе мало быть повелителем миров? Это было не так уж мало. Но я желал большего. Человек желал постичь величайшую из тайн — тайну существования миров. Он желал слиться с мирами, преломить их в себе. Он желал превратиться из частички миров в нечто, чьей частичкой стали б миры. Я не уверен, что это нечто именуется Богом. Это было большее, преходящее и вечное. Преходящее, ибо знало о смерти, вечное, ибо этой самой смерти не было подвластно.

Сделав глубокий вдох, я осторожно поставил ногу на грозно дыбящуюся поверхность Нифльхейма. Я ждал, что чернота поглотит меня, но этого не произошло. Нога ощутила нечто не совсем твёрдое, подрагивающее, пружинящее, словно перенапитанный сытью кисель. От киселя веяло холодом, бездной и жутью, непостижимой сознанию. Я чувствовал, что столкнулся с тем, чему не найти объяснения — не дружественным, но и не враждебным, всемогущим, но и бессильным. Я мог дать ему лишь два качества — бездонность и холод, но и они, подозреваю, не были абсолютными.

Я поставил на чёрную гладь Нифльхейма вторую ногу, после чего двинулся вперёд. Сначала я ступал осторожно, потом мой шаг стал уверен, а ещё чуть позже я стал прыгать, вонзаясь по щиколотки в чёрную суть. На душе сделалось весело. Так бывает, когда выпадет первый снег, что покрывает опостылевшую слякоть ковром невинности. Он короток, век этого ковра, как короток и век невинности. Но век этот равен мигу счастья, ибо чистота дарит надежду, а надежда дарит любовь.

Голубое небо постепенно меняло цвет. Сначала оно посинело, потом стало жёлтым, а ещё позже над горизонтом заиграли багрово-красные тона. По мере того, как меняло свой цвет небо, изменялся и Нифльхейм. Он по-прежнему оставался пугающе чёрен, но уже не казался бездонным. Я уже мог определить его глубину, хотя и не знал, как её выразить. Нифльхейм потеплел. Мертвяный холод, обжигавший ступни, растаял. На смену ему пришло тепло, а потом и жар. И вот мне уже казалось, что я пляшу на раскалённой докрасна сковороде. Невольно я ускорил шаг, побежав. Должно быть, — я невольно подумал о том, — со стороны это было занятное зрелище — несущийся по весь опор старик в нахлобученной на глаза шляпе и чёрном, развевающемся плаще. Багровое, видневшееся впереди, обратилось в огонь. Он был столь ярок, что я невольно прикрыл ладонью глаза. Разлитый повсюду жар начал жечь кожу. Стиснув зубы, я продолжал путь, с трудом глотая и выплёвывая огненные ошмётки воздуха. Это было почти нестерпимое ощущение, но я терпел. Я помнил о той ужасной боли, что испытал, вися на Древе. Боль, терзавшая меня сейчас, была милосердней. Но от этого она не переставала быть болью.

Огонь нарастал, обратившись из далёкого зарева в стену. Стена эта шаг за шагом обретала плотность. Когда я наконец достиг её, стена показалась непроницаемой, и потребовалось собрать всё мужество, чтобы войти в неё. И я вошёл, чувствуя, что сгораю заживо. Но не сгорел. Чувство огня ушло. На смену ему явилось ощущение невиданного покоя, подобного какому я прежде не испытывал. Разом ушли все страхи, сомнения и тревоги. Растворилась боль, усталость покинула члены, будто выпитая золотым песком, что мягко шуршал под ногами. Распахнув обожжённые огненным светом глаза, я огляделся.

Моим глазам открылось странное зрелище. Но за последнее время мне довелось увидеть столько странного, что я воспринимал его без изумления, как само собой разумеющееся. Я увидел землю, поражавшую великолепием. То было пышное великолепие юга, известное мне лишь по грёзам. Простиравшаяся передо мною равнина была покрыта сплошным ковром зелени самых различных оттенков — от розового до фиолетового. Собственно говоря, это была не равнина, а плато, полное самых различных ландшафтов — от округлых, почти идеальных лужаек до холмов и миниатюрных гор. Разнообразию ландшафтов сопутствовало невиданное разнообразие растительных форм. Наряду с лугами и лужайками виднелись небольшие дубравы и рощи. В левой части горизонта синел еловый бор, справа плескалась кипень джунглей. Прибавьте ко всему этому многочисленные озерца, ручьи, водопадики — и вы сможете оценить всё великолепие зрелища, открывшегося моим глазам. То было в миниатюре выраженное смешение миров — тех, какие я знал и мне неизвестных.

Увиденное восхищало. Оно стоило того, чтобы пройти разутым по острию лезвия, именуемого Нифльхеймом. Единственное, что смущало, так это полное отсутствие ориентиров, какие указывали б путь к цели. Немного поразмыслив, я решил просто идти вперёд. Шелковистая трава приятно щекотала босые ноги. Пели невидимые птицы, со стебельков то и дело поднимались причудливого вида бабочки и жуки. Какое-то время я просто шёл, наслаждаясь красками растений, пряными запахами и умиротворяющими звуками, что издавали обитавшие в траве, меж кустов и деревьев твари. Затем я попытался сломать пространство. Но ничего не вышло. Тогда я попытался сжать время и вновь потерпел неудачу. Странно, обычные законы не действовали в стране Муспелль, хотя она и казалась совершенно обычной. А, быть может, так и должно было быть. Осознав это, я невольно заторопился. Привыкшему повелевать временем жалко понапрасну это время тратить — пусть и там, где оно не подчинялось ничьей воле. Время — слишком дорого, чтобы разбазаривать его бездумно и без оглядки. Случается, его катастрофически не хватает, вот тогда-то и пригодится то самое мгновение, что не было истрачено понапрасну.

Миновав лужайку, я обогнул небольшую скалу, причудливо опоясанную тремя лентами растительности, как это обычно бывает в тех случаях, когда имеешь дело с горами. Верхушка скалы, вознесённая едва ли