Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— со вкусом пила вино из бокала Сурта. Мне пришлось позвать владыку страны огня. Я трижды окликнул Сурта, прежде чем тот соизволил очнуться. Он с удивлением оглядел царящий вокруг хаос и хлопнул в ладоши.

— Брысь!

В тот же миг незваные визитёры удалились.

— Нелёгкая работёнка, — посочувствовал я.

— Обычная, — ответил Сурт. — Но не моя. Но с твоим приходом всё может измениться к лучшему.

— Для кого? Для тебя или для меня?

— Причём здесь ты? — удивился владыка огненного царства. — Для меня и для миров. Всё зависит лишь от того, чего ты ищешь.

— Покуда я не нашёл ответа на этот вопрос.

— И не найдёшь, если будешь искать его среди шести атрибутов. Это придумала она! Как, кстати, она назвалась? Кто-нибудь вроде Прекрасной госпожи?

— Нет, она представилась Ледой.

— Леда! — прошептал Сурт. — Леда — её любимое имя, когда наступает пора действовать. Значит, она готовится действовать. Хотя, возможно, и нет. Хитрая игра. Она решила завлечь тебя игрою. Не дать разорвать миры. Не позволить вернуть своё истинное величие.

— Что за величие?

— Присущее тому, кто заключён в клетку. — Сурт горько усмехнулся. — Лживые атрибуты, претендующие на величие. Есть лишь одно, поистине великое — Свобода. А единственное, в чём нуждается Свобода — это обновление. Лишь схоласты полагают, что Свобода зиждется на фундаменте неизменного. Неизменного вообще не существует. Это лишь слово, не имеющее права даже считаться абстракцией. Жизнь означает непрерывное изменение. И смерть — также есть изменение, непрерывное в своей череде. Сущее основывается на изменении, а если быть более точным — на обновлении. Каждое мгновение сущее требует мириадов обновлений — от рождения до гибели.

— Разве гибель есть обновление? — удивился я.

— А разве гибель не есть обновление? — вопросом на вопрос ответил Сурт. — Всё зависит от того, кто несёт гибель. Если она исходит от того, чьё сердце отважно, а помыслы уверенны, пусть даже и не чисты, гибель есть обновление. Нужно лишь понять кто ты.

Придвинувшись ближе, Сурт заглянул в мои глаза. Его голубые зрачки гипнотизировали, пронизывая насквозь. Я, как мог, сопротивлялся, но не в силах был устоять перед магнетическим взором. И я растаял. Я, обладавший умением проникать в тайны миров, был разложен на изначальные матрицы, составлявшие естество: благородство и низость, отвагу и трусость, любовь и ненависть, щедрость и корысть, доброту и злобу. Так опытный авгур вскрывает жертвенного петуха, определяя по его внутренностям расположение иль неприязнь фортуны. Неприятное, скажу вам, чувство — ощущение абсолютной наготы и холодных, бесцеремонно ощупывающих тебя пальцев. Но оно было мимолётно и почти сразу прошло, обрезанное поднявшейся из ничего стеною огня.

— Это не ты! — прошептал Сурт. — Я почти уверен, что это не ты!

Я облизал пересохшие губы.

— Что значит, не я?

— Ты не тот, кому назначено быть ключом к заветной двери. Ты не вечно дальний, что должен служить примером любви, какой недостойны ближние. Расскажи мне об остальных.

— Но ведь ты говорил, что знаешь всё.

— Да. Но всё не всегда тождественно понятию — о всех. Ибо личность выходит за рамки категорий.

— О ком ты хочешь узнать?

— О ком? — Повелитель огненной страны задумался. — О тех, кто готов взорвать мир лишь ради того, чтоб его изменить.

— В таком случае первым должен быть я.

Сурт отрицательно покачал головой.

— Ты жаждешь власти. Чего бы ты не искал, твои устремления неизменно сводят к желанию абсолютной власти. Ты готов к обновлению, но лишь в том случае, если оно дарует тебе ещё большую власть. Разве не так? — Это было так, и я неопределённо кивнул головой, подтверждая правоту слов Сурта. — А меня интересует тот, кто готов взорвать мир ради игры, ради великой свободы, что даёт эта игра!

— В таком случае тебе нужен Локи.

— Локи? — переспросил Сурт.

— Да. Мир не знал интригана большего, чем он. Всю свою жизнь Локи занимается лишь тем, что пытается пакостить обитателям миров, начиная от своих же собратьев и кончая людьми и великанами.

— Пакость — это ещё не игра. Любители мелких интриг жаждут неизменности, обновление — игра по крупному. Для мелких сердцем она может быть опасна. Кто ещё?

Я пожал плечами. Признаться, допрос начинал раздражать меня.

— В Семье нет никого, кто желал бы переделать мир вплоть до уничтожения.

— Ты уверен?

— Да. В противном случае я бы об этом знал.

— А вне Семьи?

Я снисходительно усмехнулся.

— Никто в мирах не имеет власти сравнимой с той, какой обладаем мы, асы — я, Тор или Фрейр.

— Но всё же?

— Среди людей наиболее могущественным следует признать конунга Сигурда. Но он обрёл власть не без моего участия. Кроме того, он обречён.

— Предположение ещё не есть факт, — нравоучительно заметил Сурт.

Положительно, этот тип в сверкающих доспехах меня раздражал! Но я был гостем, к тому же непрошеным. В подобной ситуации не приходилось быть слишком привередливым. Сам не знаю зачем, я ткнул вилкой какое-то блюдо, после чего заметил:

— В таком случае, Сигурд — вполне подходящая кандидатура.

— Если б ещё знать, чего он хочет.

Об этом я как раз знал.

— Он ищет любви.

— В таком случае он отпадает. Любовь и Свобода несовместимы. Великий игрок не вправе быть романтиком. Он должен быть всегда готов сделать очередной ход, романтизм же чреват посторонними увлечениями, к игре отношения не имеющими. — Устремив на меня свой пронизывающий взгляд, Сурт потребовал:

— Ещё!

Назойливое любопытство хозяина бесило меня больше и больше. Можно было подумать, что это не я, а Сурт преодолел бездну Нифльхейм и огненную стену. Это мне требовались ответы на кое-какие вопросы, что вовсе не означало, что я должен удовлетворять любопытство Сурта. И я решил посмеяться.

— А среди зверей самый сильный — змей Ёрмунганд. А ещё есть Фенрир, мой ручной Волк, сидящий на привязи и развлекающий меня воем.

— А чего желает твой волк?

Я развёл руками.

— Не знаю. Он сердит на меня и потому редко нисходит до разговора. Кроме того, подозреваю, что за убогостью воспитания он не научился как следует думать.

В ответ на мои слова владыка огненной страны сделал жест, означающий — ну что, в таком случае, о нём говорить.

Появился уродливый слуга со странным именем, какого я не запомнил. Он быстро убрал со стола и подал десерт, что было намёком на окончание разговора. Я был разочарован. Признаться, я многого ждал от этой встречи, а в результате всё ограничилось разговором о Свободе, суть которой мне была неясна. Прихлёбывая невкусный кофе, я, словно невзначай, поинтересовался:

— Так что-то должно измениться?

— Непременно, если ты сам