Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

и впрямь не замечал его, ибо мало кто обладает способностью находить необычное в том, что стало давно обыденным. Сурт настолько свыкся с этой красной чашей, что она, думаю, казалась ему самым естественным, что только может существовать.

Впрочем, однообразие было лишь кажущимся. Сурт протянул руку, украшенную массивным перстнем из белого металла — как я успел заметить с изображением пламени из рубина или пиропа — и извлёк из пустоты небольшой столик, за каким объявились вычурно выгнутые креслица. Потом откуда-то высочила огненная лисица. Угрожающим движением руки Сурт загнал её обратно. На блестящую поверхность стола посыпались бокалы, миски, кувшины. Парад металла и яств завершило громадное блюдо с искусно приготовленным вепрем. Зверь выглядел живым, а меж клыков его был кокетливо засунут пучок сельдерея.

Закончив манипуляции, Сурт с лязгом опустился в кресло. Я не дождался приглашения и потому уселся без оного. В стране Муспелль были не в почёте излишние церемонии, и это пришлось мне по нраву. Сурт наполнил бокалы, после чего, подумав, хлопнул в ладони. Откуда-то возникло странное существо. Ростом с альва, оно походило на дубовый пенёк, облагороженный парами непомерно длинных рук и непомерно коротких ножек. Голова напоминала скорей звериную, хотя зверем существо явно не было. Одарив меня быстрым взглядом, существо уставилось на Сурта. Тот указал рукой на кабана, и существо, извлёкши из-за пояса длинный сверкающий нож, принялось разделывать тушу. Работало оно чрезвычайно ловко. Мы лишь успели пригубить вино, отмечу, великолепное на вкус, как вепрь был разделан на куски должного размера. Исполнив свою работу, существо испарилось, прихватив с собой, с великодушного дозволения Сурта, изрядный кусок поросячьего бока.

— Доннир, мой слуга, — сообщил Сурт.

Я кивнул.

Мы выпили вина, потом отведали мяса, обладавшего странным, но очень приятным привкусом. Затем выпили вновь. Время, казалось, замерло. Мне чудилось, что я не слышу даже стука собственного сердца, а движения приобрели неестественность и ощущались будто со стороны. Как ни старался, я не смог скрыть любопытства по поводу чаши.

— Странное место, — сказал я.

— Обычное, — поправил Сурт. Глаза его блеснули, как показалось мне, чуть насмешливо. — Место, откуда берет начало всё. Место, в каком всё находит конец.

— Я бы не сказал, что это заметно. По-моему, это место, в котором нет ничего.

Сурт медленно качнул головой.

— Неверно. Хотя, лишь отчасти. Это действительно ничего. Но лишь с одной стороны. С другой, это — всё.

— А по виду не скажешь.

Мои слова задели Сурта.

— А как, по-твоему, должно выглядеть место, исходное для всего? — спросил он резко, с металлической ноткой в голосе.

— Многообразно.

— А здесь однообразно?

Я кивнул.

— Однообразнее трудно придумать.

— Ты ошибаешься, — подумав, сказал Сурт. — Нет большего многообразия, чем то, какое заложено здесь. Ты просто не в состоянии различить форм.

— Слова, — сказал я с усмешкой.

Сурт рассердился.

— Смотри! — Он повёл рукой, и стул подо мной уменьшился до карликовых размеров, отчего я, не удержавшись, шлёпнулся на то, что походило на камень, но не было им. Пока я поднимался, Сурт стал расти. Он рос до тех пор, пока не навис надо мною громадной скалою. Доспехи его налились обжигающим светом, голос грохотал, подобно разъярённой лавине. — Как тебе это?!

— Дешёвый трюк, — бросил в ответ я, удивляясь собственному поведению. Обыкновенно я нетороплив в словах и поступках. Это признак мудрости. Спешить и горячиться назначено другим, кто уступают умом и силой. Но, видно, сейчас я подсознательно чувствовал, что уступаю Сурту и оттого превратился в нахального задиру.

Мне показалось, что у Сурта возникло желание прихлопнуть меня кулаком, как поступают с надоедливой мухой.

— Трюк?! — прорычал он. — Так повтори!

Я даже не стал и пытаться. Глупо играть на сурдинке там, где гудит медь боевых труб.

— Я своём мире я сделал бы это безо всякого труда. Но я не в своём мире.

После этих слов Сурт сдулся, словно воздушный шарик, вернув себе изначальный размер.

— Это верно, — сказал он. — Я могу доказать тебе многообразность исходного, но твой разум не сумеет вместить в себя великий ужас начала и конца.

— Не беспокойся, — снисходительно отмахнулся я. — Мне довелось познать, что есть жизнь и что есть смерть.

— Ты путаешь. — Сурт успокоился. Налив себе вина, он единым глотком осушил кубок. — Смерть и жизнь не тождественны началу и концу. Мы мыслим разными категориями. Боюсь, я даже не смогу объяснить тебе, что есть начало и что есть конец.

— Попытайся, — предложил я.

— Этого не объяснить словами. Это надо понять самому.

— Я постараюсь.

— Ты думаешь сохранить рассудок, вдруг обнаружив перед собою мириады окон, ни на мгновение не прекращающих извергать формы, что составляют мир?

Я заколебался. В подобном случае не стоило быть слишком самонадеянным. Пусть мне довелось висеть на копье, но это было в моих мирах. Сейчас же я был гостем в стране, жившей по совершенно иным законам, несогласным с устройством миров.

— Ты говоришь, это опасно?

— Возможно. — Сурт развёл руками. — Не знаю. Опасно ли заглянуть в глаза Вечности?

На этот раз я ответил:

— Не знаю.

Сурт удовлетворённо кивнул. Доспехи его потемнели и отливали благородным воронением.

— Если желаешь, я приоткрою тебе пару окон.

Сурт повернул ко мне ладонь. Я напрягся. Но ничего не произошло. Чёрт оказался не столь страшным, каким его малевал пономарь. Усмехнувшись, я потянулся к бокалу. И в этот самый миг перед моим лицом мелькнула рожица кролика. Зверёк улыбнулся, пошарил красными глазками по сторонам, словно оценивая обстановку, и исчез. Послышался вой, и в воздухе повисли три зверя, похожие на громадных волков. Один из них прыгнул на меня. От неожиданности я отшатнулся и упал вместе с креслом. И тут же очутился в куче извивающихся липких змей. Крича от омерзения, я принялся разбрасывать покрытые влажной слизью, шипящие жгуты. Потом меня засыпало звёздами. Самыми обыкновенными — жёлтыми, оранжевыми и чёрными. Некоторые из них были крохотны, величина других исчислялась мириадами солнц. Оглушённый, я пытался приподняться, когда прямо по мне пронесли мертвеца. Процессия была бесконечной. Босые ноги гулко ступали по моей спине, копыта запряжённых в катафалк жеребцов в кровь изодрали бока. Упал крест, и над ним с рёвом пронёсся какой-то металлический аппарат. Он изрыгал огонь и смерть, беспощадно косившую карликов, мечущихся по далёкой чёрной земле. Хлынула вода. Я очутился на тонущем корабле. Я ясно видел его звучное имя, составленное из семи незнакомых мне рун. Я видел перекошенные лица, слышал истошные крики. Потом меня забили в ящик и начали засыпать землёй. Я кричал и вырывался, но всё было тщетно. И меня долго грызли черви, пока